Восьмой международный фестиваль «Джаз в филармонии» завершился концертом выдающегося джазового пианиста Даниила Крамера и его нового интернационального проекта. О том, как один человек может быть арт-директором сразу одиннадцати джазовых фестивалей и почему в России необходимо популяризовать джаз, о своем отношении к встречам тандема с культурной элитой и своих знаменитых джазовых абонементах в академических залах России Даниил Крамер рассказал специальному корреспонденту «Афиши Нового Калининграда.Ru».
- Как возник проект, который вы привезли на «Джаз в филармонии», как сложилась такая замечательная команда?
- Мы с моим агентом Ярославом Сартаковым уже давно думали о том, чтобы составить полностью интернациональную группу для гастролей по России. Раньше я приглашал иностранных солистов, но ритм-секцию брал свою московскую. Сартаков услышал этих польских ребят (ударник Павел Добровольский и басист Войцех Пульчин - прим. "Нового Калининграда.Ru"), был поражен их мастерством и представил мне. Я послушал – и сразу же сказал: да, я хочу с ними играть. Вопрос с ритм-секцией был решен быстро.
Один из моих постоянных партнеров в Америке периодически представляет мне лист артистов, которых он может предложить для каких-то проектов.
В одном из листов я нашел Аманду Пуччи Джонс, посмотрел ее видео, послушал - и захотел пригласить. У нее очень своеобразная манера исполнения: это не совсем привычный для России тип джазового вокала, я бы назвал это даже не вокалом – это салонное джазовое вокальное шоу. Салонное – в лучшем смысле этого слова. У нас практически пропала салонная культура, а в свое время в России она была очень важна. Салонная культура вообще играет гигантскую роль – и в Европе, и в Штатах. Выступая в Европе, я играю не только сценические, но и много салонных концертов, которые устраивают богатые семьи, какие-то общества и т.д. Это огромный пласт культуры, полуисчезнувший в России. И очень жаль – потому что на нем выросли многие великие музыканты и поэты.
- Этот проект вы привезли в Калининград в рамках своих знаменитых джазовых абонементов в академических залах России. Расскажите, как вообще работает эта программа и что входит в состав абонемента в нынешнем концертном сезоне?
- Мой обычный абонемент состоит из трех концертов и сверстан как единый цикл. В нынешнем сезоне я представлю трех совершенно не похожих друг на друга американских вокалистов с совершено разными типами джазового исполнительства, причем все трое не представляют обычный тип. Об Аманде Пуччи Джонс я уже говорил. В феврале приедет Тесса Сутер, которая представит философско-театральный тип исполнительства. Она одна из самых глубоких джазовых певиц в Нью-Йорке. Аманда – такой старый тип качественного развлекательного шоу, где все направлено на то, чтобы объединить сердца в единое целое и вместе вознестись к Богу, это как обряд. А Тесса мне в чем-то напоминает Лену Камбурову с ее очень глубоким внутренним отношением к каждой песне, которую она превращает в серьезнейшее произведение, почти спектакль. Это меня очень подкупает и в Тессе, хотя такое исполнение менее эффектно, чем шоу Аманды. Но я убежден, что ритмические эффекты и веселье – это еще не весь джаз. Такой тип, как Тесса, - редкий, но крайне необходимый тип в джазовом исполнительстве.
Третий музыкант, которого я представлю в своем абонементе в этом году, - Николь Фурнье, блестящая блюзовая вокалистка и гитаристка из Техаса, одной из трех родин блюза. Американцы говорят, что родина блюза – это Техас, Южная Каролина и Нью-Орлеан. Николь белая, но выросла среди черных носителей блюза. Она, что называется, «свой парень» в их среде.
- Вы являетесь арт-директором нескольких джазовых фестивалей. Сколько их у вас сейчас?
- Это плавающая цифра. Было максимум 11, после кризиса стало меньше из-за отсутствия финансов. Но те, что остались, стали выше классом. Сейчас я буду делать джазовый фестиваль в Екатеринбурге. Туда, например, приедут: Ларри Кориэлл - одна из 5-6 лучших гитар мира, Хуан Кармона - знаменитейший исполнитель фламенковского джаза, Сергей Старостин - ранговый человек в этническом джазовом мире, ансамбль «Шин» - немецкий коллектив, в котором грузины поют с испанским акцентом, такое странное сочетание…
- Как один человек может быть арт-директором такого количества фестивалей?
- Один раз я делал пять больших фестивалей как сетку: набирал людей, мы выступали в одном городе, садились в поезда-самолеты, приезжали в другой город, там тоже делали фестиваль и т.д. К концу я, конечно, был мертвый. Сейчас легче, потому что я только арт-директор, а все организационные функции, которыми когда-то занимался сам, передал своему агенту.
- В 1997 году у вас на ОРТ была программа «Уроки джаза с Даниилом Крамером». Сегодня на российском ТВ такое возможно?
- Я сейчас веду еженедельную джазовую программу «Джем 5» на телеканале «Культура». Это единственная джазовая программа вообще на российском ТВ. И она идет на канале «Культура» - не на первом, не на втором, - в воскресенье ночью. Этим все сказано.
- Так ли необходимо популяризировать джаз? У джаза ведь есть своя ниша – и на недостаток поклонников он пожаловаться не может: всегда были, есть и будут люди, которые любят такую музыку.
- Частичная популяризация идет автоматически, когда приезжают с концертами классные исполнители. И, наоборот, идет антипопуляризация, когда приезжают плохие исполнители. К сожалению, даже хорошие концертные залы не имеют в своем штате программеров – специалистов, которые способны профессионально проконсультировать: во-первых, кого надо приглашать и кого не надо, во-вторых, кто стоит запрошенных денег и кто не стоит. Я консультирую так некоторые концертные залы.
С другой стороны, невозможно узнать то, что тебе не показывают и о чем не рассказывают. И многие просто не знают, что пропустили в своей жизни, не пойдя на тот или иной концерт. В моей практике были даже не сотни, а тысячи случаев, когда ко мне после концерта подходили люди и говорили: я в первый раз на джазовом концерте, даже не представлял себе, что это такое. Для меня это означает, что людям просто негде взять информацию. С превращением нашего телевидения в рейтинговое любая возможность получения необходимой информации - помимо той, которая дает рейтинг, - полностью уничтожена.
- Вы пришли в джаз в 22 года, будучи уже сформировавшимся музыкантом классического направления, - и какое-то время вас не принимали в джазе, а классика вас отторгла…
- Последней каплей в чаше моего неприятия тогдашнего классического мира было исключение меня из отбора на конкурс Чайковского. Я не думаю, что в классическом мире многое изменилось: те же интриги, те же подводные течения. Я уже не принимаю в этом участия – и не мне сегодня об этом судить. Но в джазовом мире этого намного меньше – во всяком случае, в том джазовом мире, в котором живу я.
- Так сколько же потребовалось труда и времени, чтобы джазовый мир вас все-таки принял?
- Несколько лет. Тогдашний джазовый мир был совсем другой - и я был другой. Я никак не мог отторгнуть от себя свою классическую составляющую – и моя первая ошибка состояла в том, что я очень хотел ее отторгнуть. Я был молод – и с завистью смотрел, как играют «чистые» джазовые музыканты, а у меня так не получается. Я понимал, что они играют не пальцами, а ушами, а в моих ушах звучало ровно столько же джаза, сколько классики. Классика буквально лезла из меня. Это слышали все - и несколько лет на моих выступлениях меня преследовала фраза: это не джаз. Это было правдой, мой джаз не был чистым. Но люди видели, что я не бездарен, верили, что смогу реализоваться, - и приглашали меня. Я очень им за это благодарен, хотя и теперь – уже как взрослый, сложившийся музыкант, - не согласен с их тогдашней критикой.
Со временем произошло накопление информационного джазового материала – и его количество стало равным количеству уже накопленного к тому времени классического. Количество перешло в качество – и я стал тем, кем стал. Я понял свою главную ошибку и исправил ее: перестал бояться того, что соединяю классику с джазом, и сделал это своим брендом.
- Любое ли классическое произведение может быть использовано в качестве основы для джазовой импровизации? Вы, например, на любого классического композитора можете импровизировать?
- Лично я - не на любого. Иногда я говорю: эту вещь я с джазом не ассоциирую. А потом вдруг слышу, как кто-то другой сделал то, чего я не увидел в этой вещи.
- Например?
- Для меня далеко не все произведения Шопена подходят под джаз, а польские музыканты делают импровизации практически со всем Шопеном, потому что они слышат по-другому. Замечательно, что мы все разные.
- А преподавать вы когда начали?
- Я учился в Гнесинке – это училище не просто музыкальное, а музыкально-педагогическое, педпрактика была уже со второго курса. Тогда у меня появились первые ученики, я начал постигать, с одной стороны, сложность педагогической деятельности, а с другой стороны – ее кайф. Когда ты объясняешь, сам столько всего начинаешь понимать – и лучше играешь, потому что видишь, как делать не надо.
- К чести тогдашнего ректора Московской консерватории, мое предложение сразу было принято с восторгом. Мне предоставили класс, вывесили мое объявление о наборе. С 1 сентября 1994 года я начал работать в консерватории. Ко мне в класс ходили с большим желанием, все, с кем я был знаком в Московской консерватории, относились ко мне с уважением. До сих пор связи у нас теплейшие, я там регулярно появляюсь и выступаю, а в будущем сезоне собираюсь открыть свой абонемент в малом зале.- В 1994 году вы открыли в Московской консерватории первый класс джазовой импровизации. Трудно это было «пробить» - или к тому времени отношение к джазу поменялось даже в консерваториях?
- Как вы относитесь к встречам президента РФ и премьер-министра с деятелями культуры? Пошли бы на такую встречу, если бы вас позвали?
- Я хожу везде, куда меня зовут. В этом плане я согласен с библейским высказыванием: иди туда, куда тебя зовут. Ты никогда не знаешь, что тебя ждет, даже если тебе не нравятся те, кто тебя зовет, все равно иди, потому что, может быть, ты изменишь свое мнение или сможешь его высказать – и они изменят свое. Если бы меня позвали к президенту РФ или премьер-министру, я бы пошел в любом случае.
Но я не знаю, как относиться к этим встречам, потому что не вижу их результатов. Напротив, вижу гибель серьезной культуры, ее «опопсение» в России. Вижу, что какая-то часть серьезной культуры властью поддерживается, но отношусь к этому с улыбкой, потому что знаю роман Фазиля Искандера «Кролики и удавы» и прекрасно помню, кто такие допущенные к столу, стремящиеся быть допущенными и не допущенные к столу. Я не отношусь ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим. Я независимый музыкант, но прекрасно понимаю, каково это – быть допущенным к столу, как это приятно и что из этого следует (смеется).
Я с уважением отнесся к высказыванию Юрия Шевчука на встрече деятелей культуры с Путиным и реакции на это высказывание таких людей, как Лия Ахеджакова. Но не думаю, чтобы это дало какие-то результаты, потому что любой политик (американский, русский, европейский, австралийский) – человек специфический. Надо понимать, что в политике нет понятия добра и зла, понятия морали, есть только понятие выгоды. Если встреча с деятелями культуры выгодна, она будет. Если выгодно сделать так, как говорят деятели культуры, это будет сделано. Если не выгодно – сделано не будет. Когда я вижу политика, не могу сказать, верю я ему или не верю. Он может говорить правду, если она выгодна. И будет спокойно лгать с честными глазами, если выгодна ложь.
- А партия «Единая Россия» вас призывала в свои ряды?
- Я вне партии, но присутствовал на их форумах. И 27-го ноября тоже собираюсь на съезд ЕР - они меня позвали, хотя и осведомлены о моей позиции. Свое отношение к любым партиям я бы охарактеризовал так: я для них заноза - независимый музыкант, говорю то, что думаю, говорю неприятные для них вещи. Но они зовут, и это меня приятно удивляет. Рамазан Абдулатипов два года назад организовал форум, я там прочел доклад «Культура и физическое выживание русской нации», доклад страшный. Был крайне удивлен, когда меня пригласили в следующий раз, сказал об этом Абдулатипову, он отреагировал: но кто-то же должен это говорить. Хотя я уверен, что наши с ним позиции не совпадают категорически.
Я человек культуры, но убежден, что музыкант, играющий вне жизни, вряд ли способен достучаться до ваших душ, когда вы слушаете музыку. Он должен чувствовать и пропускать через себя жизнь во всех ее проявлениях.
Текст - Евгения Романова, фото предоставлено Калининградской областной филармонией
© 2003-2026