У тебя красивые ресницы.
Они такие длинные, что мешают видеть заходящее солнце... И этот мягкий розовый цвет, вечно куда-то спешащий и никогда, не задерживающийся в наших краях надолго.
Твои глаза - зеленые. Кажется, это трава отражается в них, как в море или озере отражается небо, - и я... так же хотела бы отражаться в твоих глазах... Нет! Я хотела бы жить в них! Хотела бы жить в тебе. И тогда твои глаза были бы окнами моего дома, и я не закрывала бы их с раннего утра до позднего вечера. А по ночам я бы слушала стук твоего сердца.
Как жаль...
_______________________________________________
Это маленький отрывок одного большого и так и не законченного романа...
0
Сообщений в теме: 12
#2 Отправлено 10 Сентябрь 2004 - 13:22
Иногда я завидую художникам, они с помощью пера и кисти могут перенести красоту на бумагу, но к сожалению у меня такого таланта нет. И поэтому было решено написать картину с помощью пера и слова, я не утверждаю что являюсь писателем – просто это у меня получиться лучше. Работникам холста и краски приходится долго искать, то что они будут рисовать, мне в этом повезло больше, я опишу то что уже почти полгода в моем сердце.
… Они стояли вдвоем, крепко обняв друг друга, и казалось, что все вокруг замерло, подчинившись их счастью, которое они оба излучали. Он – высокий и сильный, и явно грубее нее, на его голове проскальзывала седина, но она лишь показывала как много он успел пережить, в свои 22 года. Стиль его одежды никак не отражал состояние души, просто не прилично расхаживать зимой в радужных цветах. Грубые руки сжимали – маленькое, теплое создание, которое он называл, нежно: «Любимая!». Было страшно, что в какой-то момент руки сожмутся слишком сильно и причинят боль. Эти объятья не смог бы разжать никто в мире, но в то же время они ели касались ее, передавая ей лишь тепло и ласку. Она – хрупкая, симпатичная девушка, стояла уткнувшись своим лицом в его грудь и лишь изредка поднимала свои неописуемые глаза, чтобы взглянуть на него. Ее прекрасные ушки не упускали ни одного слова вылетевшего из его уст. Она была – чудо. «Детские» руки пытались покрепче обвить этого колючего молодого человека, но сила исходящая из сердца – желание не отпускать его никогда, было намного сильнее. Это сплетение двух противоположностей, одной – серыми жгучими глазами, смотревшими на мир небрежно и вызывающе, и второй безмятежно верившей первой, голова которой была занята чудесными мечтами. Удивительно, но эти молодые люди искренне знали, что они обрели свое счастье. Спеша на экзамен - он думал о ней, а она в это время сидя на работе вспоминала его, и у обоих мысли были о вечере, когда они смогут увидится, обняться и расцеловать друг друга. Вот так кажется и стоят они изо дня в день, наслаждаясь ласками второй своей половины, отныне они были одним целым неразделимым организмом, который не могло уже разлучить ни погода, ни время, ни расстояние и ничто другое!
___________________________________________________________________
Это отрывок другого большого незаконченного романа
… Они стояли вдвоем, крепко обняв друг друга, и казалось, что все вокруг замерло, подчинившись их счастью, которое они оба излучали. Он – высокий и сильный, и явно грубее нее, на его голове проскальзывала седина, но она лишь показывала как много он успел пережить, в свои 22 года. Стиль его одежды никак не отражал состояние души, просто не прилично расхаживать зимой в радужных цветах. Грубые руки сжимали – маленькое, теплое создание, которое он называл, нежно: «Любимая!». Было страшно, что в какой-то момент руки сожмутся слишком сильно и причинят боль. Эти объятья не смог бы разжать никто в мире, но в то же время они ели касались ее, передавая ей лишь тепло и ласку. Она – хрупкая, симпатичная девушка, стояла уткнувшись своим лицом в его грудь и лишь изредка поднимала свои неописуемые глаза, чтобы взглянуть на него. Ее прекрасные ушки не упускали ни одного слова вылетевшего из его уст. Она была – чудо. «Детские» руки пытались покрепче обвить этого колючего молодого человека, но сила исходящая из сердца – желание не отпускать его никогда, было намного сильнее. Это сплетение двух противоположностей, одной – серыми жгучими глазами, смотревшими на мир небрежно и вызывающе, и второй безмятежно верившей первой, голова которой была занята чудесными мечтами. Удивительно, но эти молодые люди искренне знали, что они обрели свое счастье. Спеша на экзамен - он думал о ней, а она в это время сидя на работе вспоминала его, и у обоих мысли были о вечере, когда они смогут увидится, обняться и расцеловать друг друга. Вот так кажется и стоят они изо дня в день, наслаждаясь ласками второй своей половины, отныне они были одним целым неразделимым организмом, который не могло уже разлучить ни погода, ни время, ни расстояние и ничто другое!
___________________________________________________________________
Это отрывок другого большого незаконченного романа
#3 Отправлено 16 Сентябрь 2005 - 14:13
новичок
Королева
(- С днём… рождения!)
- Ты зачем туда звонил!!? Нет, ты мне ответь!!? Ты объясни мне причину доступным и человеческим языком!!? За каким кляпом ты звонил в Бекингемский дворец Английской королеве!!? - меряя шагами свой просторный кабинет из угла в угол, и до одури белого каления орал начальник общевойскового командного училища на курсанта второго курса Петрова, который застыл по стойке смирно, и со стороны казалось, что Петров совсем не дышит.
- О! Мать моя Родина! – убивался генерал-лейтенант, в великом недоумении хватаясь обеими руками за свою седую голову.
За всю долгую и не лёгкую службу в офицерском училище у него бывало всякое…. Но такое – у него было впервые! Такого у него ещё не было! И генерал не знал, чего ему теперь бояться, что делать и откуда ждать беды.
- Понаедут сейчас особисты и слетят с меня погоны на старости лет перед самой пенсией, а сколько в штабе ещё будут байки травить…. Хоть на дворе и было начало перестройки, но в его памяти ещё были свежи и другие времена, те страшные – времена беспощадных репрессий. И если такое случилось бы тогда, в то самое время, то срок намотали бы им обоим на много лет и зим…. И что ему теперь делать с этим курсантом и его бестолковым звонком, он не знал. Ведь это, - явно не лезло ни в какие ворота…
Генерала пробивал меленький такой озноб, а потом от нервного перенапряжения у него вдруг защемило сердце.
- Дай-ка мне там таблеточку валидола, там, в шкафчике лежит - теперь уже спокойным голосом попросил он курсанта, показывая указательным пальцем на полочку. Положив сердечное средство под язык, он откинулся в кресле и вопросительно посмотрел на курсанта. Мол, чего, давай рассказывай…
- Товарищ генерал-лейтенант! Я поздравил её высочество Английскую Королеву с днём рождения и пожелал ей счастья, здоровья и долгих лет жизни! - четко отрапортовал ему курсант Петров.
О, боже! - тяжело вздохнул генерал.
- А почему ты не поздравил, к примеру, генерального секретаря нашей коммунистической партии…? А? Что тебе это помешало сделать?
- Не знаю! - пожал плечами курсант. Его день рождения, наверное, военная тайна? Во всяком случае, по телевизору про его день рождения никогда ничего не показывали и не говорили…. Наверное, он его не справляет…
- А про Королеву вчера во «Времени» показывали, сегодня у неё день рождения. Разве это плохо, товарищ генерал, когда тебя с днём рождения поздравляют? - вопросительно посмотрел он на генерала, и в его голосе не чувствовалось ни малейшей дрогнувшей нотки, никакого оттенка сожаления о сделанном, и ни намёка на то, что бы его простили. И к большому удивлению генерала, он совсем не считал себя виноватым…?
- Да нет, это хорошо, когда тебя с днём рождения поздравляют…. И, наверное, очень приятно... - отвечал уже как бы самому себе генерал, теперь совсем уже ничего не понимая….
- Да-а-а - меняется всё в жизни, раньше бы даже и в голову такого никому не пришло, а теперь вот - поздравляй себе на здоровье кого хочешь…. Чудно право жизнь устроена? - перебирал пальцами по столу начальник училища.
- Может быть, она тебе родня, какая, а? - не поднимая головы, спросил его командир.
- Никак нет, товарищ генерал-лейтенант, просто хотел сделать человеку приятно! - отрапортовал ему Петров.
- Ну да ладно, иди, иди с глаз моих долой, добродетель ты наш! Иди, и что глаза мои тебя больше не видели…
Вчера заступив в наряд дежурным по роте, Петров смотрел программу «Время», где показали Английскую Королеву и сообщили, что у неё завтра день рождения, и она ждёт официальных поздравлений и будет рада всем, кто её поздравит. И курсанту Петрову, почему так захотелось её поздравить, сделать ей приятное, в этот сумрачный и ненастный день, что он взял телефонную трубку, набрав ноль семь, попросил соединить его по справке с Англией с Бекингемским дворцом. И на его удивление - его довольно таки быстро соединили.
- Хэлло! – важно и почтенно раздалось в телефонной трубке на том конце провода.
- Советский представитель в Бекингемском дворце вас слушает - ответили ему прямо из Англии очень вежливым и приятным голосом. Петров по военному представился и передал свои поздравления.
- Спасибо - опять ответил ему вежливый голос, почтительно заверив, что завтра на первом же приёме его поздравления обязательно будут переданы её Величество Королеве, она будет тронута вашим вниманием. Потом телефонистка сообщила сумму, которую надлежало уплатить за минуту международных переговоров, на прощанье, поблагодарив абонента за звонок. И на душе у Петрова вдруг стало как-то так светло и радостно.
Правда, особисты к генералу всё-таки приезжали, но вели они себя как-то так странно, что, по мнению генерала - было хуже всего на свете. Никто на него не кричал, и даже с курсантом они не разговаривали, а один из них даже улыбался. Хотя генерал и в этот раз перенервничал, объясняя им срывающимся голосом.
- Ну, поздравил себе и поздравил - отвечал он особистам, защищая курсанта Петрова, чему даже сам удивился…. И те не найдя никакого злого умысла в данном поступке уехали, пожелав ему на прощанье счастливой службы.
А дома генерал открыл холодильник и достал оттуда маленький графинчик с водкой. И махнув полный стакан, что с ним случалось довольно таки редко, сказал самому себе.
- Да, меняются времена, меняются…. Старею я, наверное…. Старею. И время мое, наверное, то же стареет вместе со мной…
И времени после этого прошло довольно таки прилично, уж как-то и позабываться всё стало…. Когда в его кабинете раздался телефонный звонок. Ему докладывал дежурный офицер по КПП (контрольно-пропускной пункт).
- Товарищ генерал-лейтенант! Разрешите доложить!? На КПП стоит правительственная машина с посольскими красными номерами, предположительно Английского консульства! Как быть? Впускать или не впускать? - спрашивал его дежурный офицер.
- О господи! Это мне ещё и не хватало? - взмолился про себя командир.
- Ведь никто же из штаба не позвонил, никто! - стукнул он кулаком по столу.
- Впускай, не держать же Английского консула у ворот, а то обидится ещё, и мне потом опять по шапке дадут. Времени на раздумье и на звонки у него не было, а мысли опять стали лихорадочно вертеться и плясать в его голове, и холодок ещё этот по спине, аж, испарина на лбу выступила.
- Да, видать не уйти мне на пенсию спокойно - быстро переодеваясь в парадный мундир со всеми регалиями, лихорадочно думал про себя начальник военного училища.
Всё училище было в миг построено на плацу и совсем не знамо, по какому случаю, а генерал торопился встречать консула.
- И как ему и что докладывать, и зачем его сюда черти принесли? - он не знал, как и не силился, предполагая в душе какие-нибудь дружественные международные визиты….
- Но тогда предупредили бы…? - лихорадочно соображал он, торопясь по дороге.
Английский консул довольно таки хорошо говорил по-русски. Он, видя явное недоумение на лице генерала, сказал, что приехал с частным визитом к господину курсанту второго курса Петрову.
- Петров! Выйти из строя! – громко скомандовал генерал, ещё собственно так и не понимая, в чем дело. На плацу раздались чеканые шаги.
- Товарищ генерал-лейтенант! Курсант Петров по вашему приказанию из строя вышел! - звонко доложил будущий офицер. Тут к нему подошел консул.
- Господин Петров! – вдруг неожиданно обратился он к Петрову.
- Разрешите вас лично поздравить от имени её Величества Английской Королевы с днём рождения! - и торжественно вручил ему бланк официального поздравления, с чем, быстро откланявшись, сел в свою машину и уехал.
- Ну, Петров! Ты даёшь? - восхищенно разглядывал бланк официального поздравления и, пододвигая стул курсанту, удивлялся генерал.
- Я же вам говорил, товарищ генерал-лейтенант, что она очень добрая женщина.
- Да-а-а - протянул начальник училища, снимая фуражку и почесывая себе затылок.
- Ну всё, иди…. - и курсант повернувшись через левое плечо уже собрался было уходить, как генерал его окликнул.
- Слушай, Петров, извини, уж как-то некрасиво так получается, Королева тебя поздравила, а я нет….
- Поздравляю тебя с днём рождения! - громко поздравил он курсанта Петрова, и они…. оба вместе разулыбались…
(- С днём… рождения!)
- Ты зачем туда звонил!!? Нет, ты мне ответь!!? Ты объясни мне причину доступным и человеческим языком!!? За каким кляпом ты звонил в Бекингемский дворец Английской королеве!!? - меряя шагами свой просторный кабинет из угла в угол, и до одури белого каления орал начальник общевойскового командного училища на курсанта второго курса Петрова, который застыл по стойке смирно, и со стороны казалось, что Петров совсем не дышит.
- О! Мать моя Родина! – убивался генерал-лейтенант, в великом недоумении хватаясь обеими руками за свою седую голову.
За всю долгую и не лёгкую службу в офицерском училище у него бывало всякое…. Но такое – у него было впервые! Такого у него ещё не было! И генерал не знал, чего ему теперь бояться, что делать и откуда ждать беды.
- Понаедут сейчас особисты и слетят с меня погоны на старости лет перед самой пенсией, а сколько в штабе ещё будут байки травить…. Хоть на дворе и было начало перестройки, но в его памяти ещё были свежи и другие времена, те страшные – времена беспощадных репрессий. И если такое случилось бы тогда, в то самое время, то срок намотали бы им обоим на много лет и зим…. И что ему теперь делать с этим курсантом и его бестолковым звонком, он не знал. Ведь это, - явно не лезло ни в какие ворота…
Генерала пробивал меленький такой озноб, а потом от нервного перенапряжения у него вдруг защемило сердце.
- Дай-ка мне там таблеточку валидола, там, в шкафчике лежит - теперь уже спокойным голосом попросил он курсанта, показывая указательным пальцем на полочку. Положив сердечное средство под язык, он откинулся в кресле и вопросительно посмотрел на курсанта. Мол, чего, давай рассказывай…
- Товарищ генерал-лейтенант! Я поздравил её высочество Английскую Королеву с днём рождения и пожелал ей счастья, здоровья и долгих лет жизни! - четко отрапортовал ему курсант Петров.
О, боже! - тяжело вздохнул генерал.
- А почему ты не поздравил, к примеру, генерального секретаря нашей коммунистической партии…? А? Что тебе это помешало сделать?
- Не знаю! - пожал плечами курсант. Его день рождения, наверное, военная тайна? Во всяком случае, по телевизору про его день рождения никогда ничего не показывали и не говорили…. Наверное, он его не справляет…
- А про Королеву вчера во «Времени» показывали, сегодня у неё день рождения. Разве это плохо, товарищ генерал, когда тебя с днём рождения поздравляют? - вопросительно посмотрел он на генерала, и в его голосе не чувствовалось ни малейшей дрогнувшей нотки, никакого оттенка сожаления о сделанном, и ни намёка на то, что бы его простили. И к большому удивлению генерала, он совсем не считал себя виноватым…?
- Да нет, это хорошо, когда тебя с днём рождения поздравляют…. И, наверное, очень приятно... - отвечал уже как бы самому себе генерал, теперь совсем уже ничего не понимая….
- Да-а-а - меняется всё в жизни, раньше бы даже и в голову такого никому не пришло, а теперь вот - поздравляй себе на здоровье кого хочешь…. Чудно право жизнь устроена? - перебирал пальцами по столу начальник училища.
- Может быть, она тебе родня, какая, а? - не поднимая головы, спросил его командир.
- Никак нет, товарищ генерал-лейтенант, просто хотел сделать человеку приятно! - отрапортовал ему Петров.
- Ну да ладно, иди, иди с глаз моих долой, добродетель ты наш! Иди, и что глаза мои тебя больше не видели…
Вчера заступив в наряд дежурным по роте, Петров смотрел программу «Время», где показали Английскую Королеву и сообщили, что у неё завтра день рождения, и она ждёт официальных поздравлений и будет рада всем, кто её поздравит. И курсанту Петрову, почему так захотелось её поздравить, сделать ей приятное, в этот сумрачный и ненастный день, что он взял телефонную трубку, набрав ноль семь, попросил соединить его по справке с Англией с Бекингемским дворцом. И на его удивление - его довольно таки быстро соединили.
- Хэлло! – важно и почтенно раздалось в телефонной трубке на том конце провода.
- Советский представитель в Бекингемском дворце вас слушает - ответили ему прямо из Англии очень вежливым и приятным голосом. Петров по военному представился и передал свои поздравления.
- Спасибо - опять ответил ему вежливый голос, почтительно заверив, что завтра на первом же приёме его поздравления обязательно будут переданы её Величество Королеве, она будет тронута вашим вниманием. Потом телефонистка сообщила сумму, которую надлежало уплатить за минуту международных переговоров, на прощанье, поблагодарив абонента за звонок. И на душе у Петрова вдруг стало как-то так светло и радостно.
Правда, особисты к генералу всё-таки приезжали, но вели они себя как-то так странно, что, по мнению генерала - было хуже всего на свете. Никто на него не кричал, и даже с курсантом они не разговаривали, а один из них даже улыбался. Хотя генерал и в этот раз перенервничал, объясняя им срывающимся голосом.
- Ну, поздравил себе и поздравил - отвечал он особистам, защищая курсанта Петрова, чему даже сам удивился…. И те не найдя никакого злого умысла в данном поступке уехали, пожелав ему на прощанье счастливой службы.
А дома генерал открыл холодильник и достал оттуда маленький графинчик с водкой. И махнув полный стакан, что с ним случалось довольно таки редко, сказал самому себе.
- Да, меняются времена, меняются…. Старею я, наверное…. Старею. И время мое, наверное, то же стареет вместе со мной…
И времени после этого прошло довольно таки прилично, уж как-то и позабываться всё стало…. Когда в его кабинете раздался телефонный звонок. Ему докладывал дежурный офицер по КПП (контрольно-пропускной пункт).
- Товарищ генерал-лейтенант! Разрешите доложить!? На КПП стоит правительственная машина с посольскими красными номерами, предположительно Английского консульства! Как быть? Впускать или не впускать? - спрашивал его дежурный офицер.
- О господи! Это мне ещё и не хватало? - взмолился про себя командир.
- Ведь никто же из штаба не позвонил, никто! - стукнул он кулаком по столу.
- Впускай, не держать же Английского консула у ворот, а то обидится ещё, и мне потом опять по шапке дадут. Времени на раздумье и на звонки у него не было, а мысли опять стали лихорадочно вертеться и плясать в его голове, и холодок ещё этот по спине, аж, испарина на лбу выступила.
- Да, видать не уйти мне на пенсию спокойно - быстро переодеваясь в парадный мундир со всеми регалиями, лихорадочно думал про себя начальник военного училища.
Всё училище было в миг построено на плацу и совсем не знамо, по какому случаю, а генерал торопился встречать консула.
- И как ему и что докладывать, и зачем его сюда черти принесли? - он не знал, как и не силился, предполагая в душе какие-нибудь дружественные международные визиты….
- Но тогда предупредили бы…? - лихорадочно соображал он, торопясь по дороге.
Английский консул довольно таки хорошо говорил по-русски. Он, видя явное недоумение на лице генерала, сказал, что приехал с частным визитом к господину курсанту второго курса Петрову.
- Петров! Выйти из строя! – громко скомандовал генерал, ещё собственно так и не понимая, в чем дело. На плацу раздались чеканые шаги.
- Товарищ генерал-лейтенант! Курсант Петров по вашему приказанию из строя вышел! - звонко доложил будущий офицер. Тут к нему подошел консул.
- Господин Петров! – вдруг неожиданно обратился он к Петрову.
- Разрешите вас лично поздравить от имени её Величества Английской Королевы с днём рождения! - и торжественно вручил ему бланк официального поздравления, с чем, быстро откланявшись, сел в свою машину и уехал.
- Ну, Петров! Ты даёшь? - восхищенно разглядывал бланк официального поздравления и, пододвигая стул курсанту, удивлялся генерал.
- Я же вам говорил, товарищ генерал-лейтенант, что она очень добрая женщина.
- Да-а-а - протянул начальник училища, снимая фуражку и почесывая себе затылок.
- Ну всё, иди…. - и курсант повернувшись через левое плечо уже собрался было уходить, как генерал его окликнул.
- Слушай, Петров, извини, уж как-то некрасиво так получается, Королева тебя поздравила, а я нет….
- Поздравляю тебя с днём рождения! - громко поздравил он курсанта Петрова, и они…. оба вместе разулыбались…
#4 Отправлено 16 Сентябрь 2005 - 16:56
новичок
У одного человека был талант. Много-много. Вагон и маленькая тележка.
За это его все уважали и любили. Друзей у него всегда был полон дом, и самая красивая девушка на свете согласилась стать его женой.
Его друзья говорили:
- Вот это талант !!!
- Молодца дружище !!!
- Ай да ты, ай да сукин сын !!!
- Дай пожать тебе руку !
Все были восхищены и удивлены его талантом. Все его знакомые гордились таким хорошим знакомством.
Только вот жена его постоянно пилила:
- Ну вот, много у тебя таланта, целый вагон и маленькая тележка, и что ?? Как жили мы в нищете, так и живём !! Ни машину новую купить, ни шубу, не можешь. Ни Эмиратов не видим, ни других чудес света… Какой же от твоего таланта толк ?
Пошел бы уже и продал хоть немного, тележку-другую. Вагон большой, чай не обеднеешь !
Слушал её человек, слушал, и подумал – А что, в самом деле, продам ка я тележку… всего одну. Себе что-нибудь для души куплю, и жену порадую ! А таланта ещё целый вагон останется.
Так и сделал.
И хотя в торговле он был не большой специалист, но талант был хороший, качественный, и содержимое тележки потянуло как раз на шубу жене, на Эмираты и ещё осталось хорошо погулять. Они и погуляли. Пригласили всех друзей !!!
Друзья пили за его талант, нахваливали, восторгались. Жена говорила :
- Вот теперь вижу, что ты настоящий мужик, хваткий, ну, теперь заживём !!
И она целовала его и танцевала для него, слегка неуклюже, восточные танцы.
………………………
Прошло немного времени, денежки закончились, и стала снова его жена подначивать :
- Продай ка ты ещё одну тележку, а чтоб тебе два раза не бегать, сразу лучше две ! Я же знаю, ты у меня умница ! Любимый … ты самый лучший !
Человек пересыпал немного таланта из вагона в тележку и повёз опять продавать, а потом, продал и вторую, благо на базаре его уже знали, и покупателей было – хоть отбавляй. Денег в этот раз получилось столько, что они едва в тележку вместились. А вагон как стоял полный, так и остался.
Почти.
Так пошли у человека с женой счастливые, сказочные дни ! Всюду они побывали и всё купили. Друзья любили его всё больше. Жена души в нём не чаяла, пела для него и танцевала дни и ночи напролёт. Но…
Однажды вагон у того человека опустел.
Всё он выскреб, вытряхнул, несколько раз проверил - нет… не осталось больше таланта…
Как это не печально, всему есть предел…
Друзья были разочарованы. В недоумении пожимали они плечами и укоризненно качали головами :
- Ну-у, что ж ты ? Недоглядел, недоглядел …
- Ай-яй-яй ! Зря, так всё шло хорошо !
- Чудак ты , куда же ты смотрел ??
- Думать надо, маленько. Головой !
Жена вообще не стала с ним разговаривать. Фыркнула, собрала вещи ( а их накопилось немало !), назвала его козлом рогатым и ушла. Потом подала на развод. У неё уже даже все документы готовы были !!!
Совсем один остался человек.
Долго горевал и печалился. Водку пил долго. Вспоминал хорошие, беззаботные деньки, а ещё чаще – тихую, радостную жизнь до всего этого, свой прекрасный, удивительный талант. Очень он по нему скучал !
……………….
Могла бы эта история закончиться для него и совсем плохо, но к счастью, общаясь с ребятами на базаре, научился человек из любой какашки выгоду извлекать, выкручиваться.
Он прикрепил к маленькой тележке красивую, аккуратную табличку :
«П У С Т О Й»
и стал мотаться из одного города в другой, оказывая транспортные услуги. Тем и по сей день живёт. Концы с концами сводит.
Вы спросите « А как же вагон ? ». Всё очень просто:
Вагон отсудила жена, ещё при разводе. Она создала своё малое железнодорожное предприятие и теперь стала настоящей бизнес-леди !.....
За это его все уважали и любили. Друзей у него всегда был полон дом, и самая красивая девушка на свете согласилась стать его женой.
Его друзья говорили:
- Вот это талант !!!
- Молодца дружище !!!
- Ай да ты, ай да сукин сын !!!
- Дай пожать тебе руку !
Все были восхищены и удивлены его талантом. Все его знакомые гордились таким хорошим знакомством.
Только вот жена его постоянно пилила:
- Ну вот, много у тебя таланта, целый вагон и маленькая тележка, и что ?? Как жили мы в нищете, так и живём !! Ни машину новую купить, ни шубу, не можешь. Ни Эмиратов не видим, ни других чудес света… Какой же от твоего таланта толк ?
Пошел бы уже и продал хоть немного, тележку-другую. Вагон большой, чай не обеднеешь !
Слушал её человек, слушал, и подумал – А что, в самом деле, продам ка я тележку… всего одну. Себе что-нибудь для души куплю, и жену порадую ! А таланта ещё целый вагон останется.
Так и сделал.
И хотя в торговле он был не большой специалист, но талант был хороший, качественный, и содержимое тележки потянуло как раз на шубу жене, на Эмираты и ещё осталось хорошо погулять. Они и погуляли. Пригласили всех друзей !!!
Друзья пили за его талант, нахваливали, восторгались. Жена говорила :
- Вот теперь вижу, что ты настоящий мужик, хваткий, ну, теперь заживём !!
И она целовала его и танцевала для него, слегка неуклюже, восточные танцы.
………………………
Прошло немного времени, денежки закончились, и стала снова его жена подначивать :
- Продай ка ты ещё одну тележку, а чтоб тебе два раза не бегать, сразу лучше две ! Я же знаю, ты у меня умница ! Любимый … ты самый лучший !
Человек пересыпал немного таланта из вагона в тележку и повёз опять продавать, а потом, продал и вторую, благо на базаре его уже знали, и покупателей было – хоть отбавляй. Денег в этот раз получилось столько, что они едва в тележку вместились. А вагон как стоял полный, так и остался.
Почти.
Так пошли у человека с женой счастливые, сказочные дни ! Всюду они побывали и всё купили. Друзья любили его всё больше. Жена души в нём не чаяла, пела для него и танцевала дни и ночи напролёт. Но…
Однажды вагон у того человека опустел.
Всё он выскреб, вытряхнул, несколько раз проверил - нет… не осталось больше таланта…
Как это не печально, всему есть предел…
Друзья были разочарованы. В недоумении пожимали они плечами и укоризненно качали головами :
- Ну-у, что ж ты ? Недоглядел, недоглядел …
- Ай-яй-яй ! Зря, так всё шло хорошо !
- Чудак ты , куда же ты смотрел ??
- Думать надо, маленько. Головой !
Жена вообще не стала с ним разговаривать. Фыркнула, собрала вещи ( а их накопилось немало !), назвала его козлом рогатым и ушла. Потом подала на развод. У неё уже даже все документы готовы были !!!
Совсем один остался человек.
Долго горевал и печалился. Водку пил долго. Вспоминал хорошие, беззаботные деньки, а ещё чаще – тихую, радостную жизнь до всего этого, свой прекрасный, удивительный талант. Очень он по нему скучал !
……………….
Могла бы эта история закончиться для него и совсем плохо, но к счастью, общаясь с ребятами на базаре, научился человек из любой какашки выгоду извлекать, выкручиваться.
Он прикрепил к маленькой тележке красивую, аккуратную табличку :
«П У С Т О Й»
и стал мотаться из одного города в другой, оказывая транспортные услуги. Тем и по сей день живёт. Концы с концами сводит.
Вы спросите « А как же вагон ? ». Всё очень просто:
Вагон отсудила жена, ещё при разводе. Она создала своё малое железнодорожное предприятие и теперь стала настоящей бизнес-леди !.....
#5 Отправлено 19 Сентябрь 2005 - 17:24
новичок
— Подари мне еще 5 минут! — умоляюще протянул он…
— Да, конечно, — кинула на небрежно. — Легко.
Рука привычно потянулась к пачке. «Надо бросать, что ли», — подумалось ей про себя. И тут же мелькнула предательская мысль — а зачем?....
— Вставай, одевайся, нам пора, — она легко встала с кровати и тут же принялась одеваться.
— Ну во-о-от, ты подарила эти 5 минут не мне, ты курила, а я просил подарить их мне-е… — как-то слишком по-детски канючил он.
Она с досадой и легким презрением оглянулась:
— Торопись, у нас совсем не осталось времени…
Олег начал одеваться, прибираться, собирать постель. Она успела выкурить еще одну сигарету (с некоторым удовольствием мелькнула мысль, что сам Олег не переносит табачный дым).
— Давай помогу, — она встала и, не дожидаясь ответа, забрала у него стаканы.
С досадой смотрела потом, как он одевается, тщательно приводит себя в порядок («Боже мой», — хмыкнула она про себя).
В который раз мелькнула мысль о том, что она совершенно не понимает, зачем он ей. То, что она ему нужна и дорога, это стало понятно еще тогда, в первую встречу, только вот ей-то он зачем? Для чего? Да, любовник неплохой, местами, особенно если глаза не открывать…ни в коем случае не открывать… И все-таки он был ей чужим. Да, она позволяла делать ему все, чтобы доставить ей удовольствие, но сделать что-то самой? Бр-р-р, нет уж, увольте…
Тогда что? Зачем? «Чтобы был…», — в который раз подумала она.
Все привычно. Все понятно. Все именно так и никак по-другому. По-другому слишком больно. Она помнит. Она помнит это унизительное чувство зависимости от другого человека, когда за одно его ласковое слово или взгляд готова забыть про все, про все свои принципы, да что там, про свою жизнь…… «Нет уж, — встряхнула она головой, отгоняя лишние мысли, – такого больше не повторится…»
Она помахала ему рукой и чмокнула на прощание. Подняв глаза, она встретилась с ним взглядом и внутри внезапно что-то кольнуло. Она увидела неприкрытое недоумение и какую-то тоску…Так смотрит собака, которую хозяин пнул, и теперь она смотрит на него и не понимает, за что…
«Прости, Олег, ты здесь ни при чем…»
Надо исправляться. Ничего не хочется. Апатия властвовала над ней уже который день. Неделю. Месяц. Не хочется ничего. Время как песок утекало сквозь пальцы. Точно также утекали люди, их поступки, слова — все было словно сквозь какую-то пелену…Что-то происходило. Что-то делалось. Что-то думалось. Только как будто не с ней. И так уже давно. С тех пор, как…Нет, она уже давно запретила себе думать о нем. Она же обещала себе не вспоминать. А она сильная. Должна быть сильной…
Тормоза взвизгнули…
— Девушка, вы хоть иногда на дорогу смотрите?!!!!
Забавно, задумавшись, ей показалось, будто она услышала его голос…
— Дашка?!!!!
Глаза…Ну конечно, и голос настоящий. Только…он ли это? Что с ним? Эти морщинки вокруг глаз, которые она так любила целовать, дурачась, каждую по отдельности — их как будто стало больше. А волос…теперь уже невозможно выдернуть в шутку замеченный седой волос — такое ощущение, что прошло не восемь лет, а восемнадцать…Машина… неужели его? Мысли разом проносились в голове, при этом пытаясь сосредоточиться на какой-то мелочи — как называется цвет машины…вот ведь, на языке вертится……черт, забыла.
Взгляд лишь остался прежним. И как и раньше в нем отразилось сразу сотни эмоций, вопросов, и ответов на них…
Казалось, что она стоит тут вечность. Но он уже подходил к ней.
— Дашка?! Вот не ожидал. Ты о чем задумалась? О будущих миллионах? Ты куда? Давай подвезу! Садись-садись,— потянул он ее за руку. — Как ты сама? Рассказывай?
— Нормально. Работаю. На днях вернулась из Египта — ездили с подругой отдыхать…
— Египет? Мы с женой зимой туда ездили — в принципе неплохо. Хорошо тогда отдохнули.
— Ты женат?!! — ей показалось, или она кричит?
Но нет, он спокойно отреагировал — слава Богу, это осталось внутри.
— Да, знаю, я часто говорил о том, что никогда не женюсь. Но время шло, я не становился моложе, сама понимаешь, — и он лукаво посмотрел на нее. — Вот и пришлось нарушить обет, — он беззаботно рассмеялся. — Все-таки кто-то же должен готовить еду, когда бабульки не стало. Стирать, опять же… Да, у меня же и фотография есть… Сейчас. Где она……Вот, нашел.
С замусоленной фотографии («Что он с ней делал? Неужели всем хвастается?!») на нее смотрело простодушное, если не сказать глуповатое круглое лицо женщины. Тусклые глаза светились какой-то небывалой гордостью, которая чувствовалась даже через фотографию. Вытравленные перекисью волосы, которых давно не касалась рука хорошего парикмахера («Если вообще когда-нибудь касалась», – зло подумалось ей) свисали на лицо.
— Ну как? А ты сама что, кольца нет, все мужика никак не найдешь, а, старушка? — и он подмигнул ей.
Внезапно на нее накатилась неимоверная усталость. Ей стало невыносимо дальше оставаться в машине. Она задыхалась. Ей хотелось набить ему морду. Кричать во весь голос. Хотелось разбить все стекла в машине. Хотелось порвать эту фотографию на мелкие клочки. Хотелось умереть….
Но вместо этого она мило улыбнулась:
— Останови, — она махнула рукой на первый попавшийся высотный дом. — Вот здесь я и живу. Спасибо. Рада была встретиться. Удачи!
– Но Дашка, я ведь не взял твой телефон. Может, сходим куда-нибудь, как раньше, помнишь?
— Да, конечно, — рука машинально протянула визитку. — Звони.
…Ей показалось, или на самом деле вокруг стоит звенящая тишина? Такая, что режет слух. Она думала, что уже не может испытывать боль. Тщательно поддерживаемая годами плотина рухнула, и она заплакала. Горько, с надрывом, еле дойдя до скамейки. Она долго ревела, оплакивая свою любовь, свои страдания, свои бессонные ночи, свои годы одиночества, свою тщательно скрываемую мечту о том, что он вернется, о том, что он обязательно будет с ней…
Наконец она успокоилась. Поправив косметику, она взяла в руки телефон:
– Олег? Знаешь, я подумала… Я согласна выйти за тебя замуж.
— Да, конечно, — кинула на небрежно. — Легко.
Рука привычно потянулась к пачке. «Надо бросать, что ли», — подумалось ей про себя. И тут же мелькнула предательская мысль — а зачем?....
— Вставай, одевайся, нам пора, — она легко встала с кровати и тут же принялась одеваться.
— Ну во-о-от, ты подарила эти 5 минут не мне, ты курила, а я просил подарить их мне-е… — как-то слишком по-детски канючил он.
Она с досадой и легким презрением оглянулась:
— Торопись, у нас совсем не осталось времени…
Олег начал одеваться, прибираться, собирать постель. Она успела выкурить еще одну сигарету (с некоторым удовольствием мелькнула мысль, что сам Олег не переносит табачный дым).
— Давай помогу, — она встала и, не дожидаясь ответа, забрала у него стаканы.
С досадой смотрела потом, как он одевается, тщательно приводит себя в порядок («Боже мой», — хмыкнула она про себя).
В который раз мелькнула мысль о том, что она совершенно не понимает, зачем он ей. То, что она ему нужна и дорога, это стало понятно еще тогда, в первую встречу, только вот ей-то он зачем? Для чего? Да, любовник неплохой, местами, особенно если глаза не открывать…ни в коем случае не открывать… И все-таки он был ей чужим. Да, она позволяла делать ему все, чтобы доставить ей удовольствие, но сделать что-то самой? Бр-р-р, нет уж, увольте…
Тогда что? Зачем? «Чтобы был…», — в который раз подумала она.
Все привычно. Все понятно. Все именно так и никак по-другому. По-другому слишком больно. Она помнит. Она помнит это унизительное чувство зависимости от другого человека, когда за одно его ласковое слово или взгляд готова забыть про все, про все свои принципы, да что там, про свою жизнь…… «Нет уж, — встряхнула она головой, отгоняя лишние мысли, – такого больше не повторится…»
Она помахала ему рукой и чмокнула на прощание. Подняв глаза, она встретилась с ним взглядом и внутри внезапно что-то кольнуло. Она увидела неприкрытое недоумение и какую-то тоску…Так смотрит собака, которую хозяин пнул, и теперь она смотрит на него и не понимает, за что…
«Прости, Олег, ты здесь ни при чем…»
Надо исправляться. Ничего не хочется. Апатия властвовала над ней уже который день. Неделю. Месяц. Не хочется ничего. Время как песок утекало сквозь пальцы. Точно также утекали люди, их поступки, слова — все было словно сквозь какую-то пелену…Что-то происходило. Что-то делалось. Что-то думалось. Только как будто не с ней. И так уже давно. С тех пор, как…Нет, она уже давно запретила себе думать о нем. Она же обещала себе не вспоминать. А она сильная. Должна быть сильной…
Тормоза взвизгнули…
— Девушка, вы хоть иногда на дорогу смотрите?!!!!
Забавно, задумавшись, ей показалось, будто она услышала его голос…
— Дашка?!!!!
Глаза…Ну конечно, и голос настоящий. Только…он ли это? Что с ним? Эти морщинки вокруг глаз, которые она так любила целовать, дурачась, каждую по отдельности — их как будто стало больше. А волос…теперь уже невозможно выдернуть в шутку замеченный седой волос — такое ощущение, что прошло не восемь лет, а восемнадцать…Машина… неужели его? Мысли разом проносились в голове, при этом пытаясь сосредоточиться на какой-то мелочи — как называется цвет машины…вот ведь, на языке вертится……черт, забыла.
Взгляд лишь остался прежним. И как и раньше в нем отразилось сразу сотни эмоций, вопросов, и ответов на них…
Казалось, что она стоит тут вечность. Но он уже подходил к ней.
— Дашка?! Вот не ожидал. Ты о чем задумалась? О будущих миллионах? Ты куда? Давай подвезу! Садись-садись,— потянул он ее за руку. — Как ты сама? Рассказывай?
— Нормально. Работаю. На днях вернулась из Египта — ездили с подругой отдыхать…
— Египет? Мы с женой зимой туда ездили — в принципе неплохо. Хорошо тогда отдохнули.
— Ты женат?!! — ей показалось, или она кричит?
Но нет, он спокойно отреагировал — слава Богу, это осталось внутри.
— Да, знаю, я часто говорил о том, что никогда не женюсь. Но время шло, я не становился моложе, сама понимаешь, — и он лукаво посмотрел на нее. — Вот и пришлось нарушить обет, — он беззаботно рассмеялся. — Все-таки кто-то же должен готовить еду, когда бабульки не стало. Стирать, опять же… Да, у меня же и фотография есть… Сейчас. Где она……Вот, нашел.
С замусоленной фотографии («Что он с ней делал? Неужели всем хвастается?!») на нее смотрело простодушное, если не сказать глуповатое круглое лицо женщины. Тусклые глаза светились какой-то небывалой гордостью, которая чувствовалась даже через фотографию. Вытравленные перекисью волосы, которых давно не касалась рука хорошего парикмахера («Если вообще когда-нибудь касалась», – зло подумалось ей) свисали на лицо.
— Ну как? А ты сама что, кольца нет, все мужика никак не найдешь, а, старушка? — и он подмигнул ей.
Внезапно на нее накатилась неимоверная усталость. Ей стало невыносимо дальше оставаться в машине. Она задыхалась. Ей хотелось набить ему морду. Кричать во весь голос. Хотелось разбить все стекла в машине. Хотелось порвать эту фотографию на мелкие клочки. Хотелось умереть….
Но вместо этого она мило улыбнулась:
— Останови, — она махнула рукой на первый попавшийся высотный дом. — Вот здесь я и живу. Спасибо. Рада была встретиться. Удачи!
– Но Дашка, я ведь не взял твой телефон. Может, сходим куда-нибудь, как раньше, помнишь?
— Да, конечно, — рука машинально протянула визитку. — Звони.
…Ей показалось, или на самом деле вокруг стоит звенящая тишина? Такая, что режет слух. Она думала, что уже не может испытывать боль. Тщательно поддерживаемая годами плотина рухнула, и она заплакала. Горько, с надрывом, еле дойдя до скамейки. Она долго ревела, оплакивая свою любовь, свои страдания, свои бессонные ночи, свои годы одиночества, свою тщательно скрываемую мечту о том, что он вернется, о том, что он обязательно будет с ней…
Наконец она успокоилась. Поправив косметику, она взяла в руки телефон:
– Олег? Знаешь, я подумала… Я согласна выйти за тебя замуж.
#6 Отправлено 20 Сентябрь 2005 - 16:35
новичок
…речь о том, что в сияющей сфере гения тревожно соприсутствует демоническое начало, противное разуму, что существует ужасающая связь между гением и темным царством … речь идет о гениальности гибельной и порочной, о грешном, противоестественном сжигании своих талантов, о мерзостном выполнении богопротивной сделки.
Томас Манн. Доктор Фаустус.
1.
-Зажим, - он протянул руку, не глядя, зная, что в ней окажется то, что он хочет. Почувствовав в руке знакомую тяжесть, раздвинул бранши зажима и наложил на кровоточащий сосуд.
-Прошить, - снова в протянутую руку вложен тот инструмент, который он просил. Прошив сосуд, не глядя, вернул иглодержатель, и взял скальпель. Ассистент в это время уже завязал нити и снял зажим.
Операция кесарева сечения проходила как обычно. Рядовая, в общем-то, операция, если бы не экстренность, - в процесс естественных родов неожиданно стал страдать ребенок. Сейчас минуты решали все, поэтому оперировал он, Александр Павлович Семенов, заведующий акушерским отделением крупной многопрофильной больницы, доктор медицинских наук, профессор кафедры акушерства и гинекологии медицинской академии, заслуженный врач России.
На кожу с подкожным жировым слоем ушли секунды, затем – апоневроз и мышцы передней брюшной стенки за минуты, сейчас брюшина, и вот она, синюшная блестящая поверхность беременной матки. Аккуратно и быстро разрез, и размер этого разреза таков, что вполне хватит для выведения головки ребенка. Александр Павлович подвел руку под головку, и, имитируя процесс физиологических родов, вывел её, затем плечики плода, и вот он – синий безжизненный комок плоти, в крови и белесоватой смазке, находящийся в состоянии длительного кислородного голодания. Перевернув его вниз головой, Александр Павлович пару раз шлепнул его по заднему месту, размер которого не превышал четыре его пальца, и – стремительно розовеющая кожа, первый вдох и еле слышный первый крик.
Все, кто был в операционной, облегченно выдохнули. Александр Павлович, передав ребенка врачу-неонатологу, занимался своим делом, останавливая кровотечение из сосудов матки, зная, что сейчас творится за его спиной. Студентки, смотрящие на него с восторгом и обожанием. Ординаторы, которые знали, что все хорошо закончится, и уверенные, что они когда-нибудь будут такими же профессионалами. Улыбающиеся коллеги, понимающе переглядывающиеся, и обязательно кто-нибудь скажет шепотком или подумает – «да, он, конечно, Акушер от Бога». И что больше в этих словах (мыслях), - черной зависти или уважительного одобрения, - он не знал. Да и не важно это было, прошло то время, когда он обращал внимание на эти человеческие эмоции.
-Александр Павлович, хорошенький мальчик, масса две восемьсот, по Апгар три балла, через минуту – семь, - сказала неонатолог.
Он кивнул. Все хорошо, очередная жизнь спасена. Счастье - матери, благоприятная статистика – роддому и его отделению, уважение (или зависть) ему лично.
Осталась мелочь – он сам. Он был не уверен в том, что поступил хорошо. Было бы лучше, если бы ребенок умер, как ни кощунственно это звучит. Было бы лучше, если бы он не успел спасти эту жизнь, но - его опытные руки сделали все быстро и точно.
Зашив апоневроз, Александр Павлович кивнул ассистенту, дескать, зашивай дальше сам, и, на ходу стягивая перчатки с рук, вышел из операционной. Кто-то сзади развязывал тесемки операционного халата, ординатор Таня что-то восторженно говорила, а он, сдернув марлевую маску с лица, пошел в сторону своего кабинета.
С тех пор, как он понял, что творит, жизнь утратила свой блеск, окрасившись в серые полутона. Он знал, что он - Акушер с большой буквы, но сильно сомневался, что от Бога.
Закрыв за собой дверь на ключ, Александр Павлович подошел к столу и, наклонившись, вынул из тумбочки бутылку водки. Сделав пару больших глотков, он закурил и сел на стул. Расслабленно затягиваясь дымом, он привычно вернулся к тем мыслям, с которыми жил последнюю неделю. И к тем закромам памяти, которые хранят все, и то, что приятно вспомнить, и что старательно забыто …
2.
Студент 6 курса, для друзей – Шурик, времена его амбициозной и стремительной юности. Он был уверен, что знает все, и способен свернуть горы. Определившись еще на 4 курсе в том, кем он хочет быть, целеустремленно учился и «жил» в клинике, - сначала был на подхвате, помогая ночью дежурному врачу, и только поэтому сейчас он уже на голову выше сокурсников.
На цикле гинекологии уверенно делал аборты, пока все остальные стояли за его спиной, - им еще предстояло освоить эту манипуляцию. Спокойно шел в операционную, - пока ассистентом, но все чаще ловил себя на мысли, что оперирующий хирург делает не так, как бы сделал он. Ему доверили вести палату, и курируемые им больные (женщины от двадцати до шестидесяти) души в нем не чаяли. Все складывалось так, как он хотел, и у него получалось все, и он был уверен в своем светлом будущем.
Пока в один прекрасный день во время обычного аборта (женщина около сорока с двумя родами и десятью абортами в анамнезе) кюретка в его руке не провалилась в пустоту. Перфорация матки во время медицинского аборта, достаточно серьезное осложнение, от которого никто из врачей не застрахован, но - это был удар по его самолюбию. Он был в шаге от пьедестала, всего то пара ступенек, поэтому даже сочувственное похлопывание по плечу от друга он расценил, как оскорбление. Не говоря уж об остальных сокурсниках, – он видел радость в их глазах (наконец-то, этот выскочка обломался).
В тот день он напился. В гордом одиночестве. И когда в состоянии пьяной эйфории шел в том направлении, где должно быть общежитие, увидел девушку на скамейке. И прошел бы мимо, потому что на девушек у него не было времени, но она встала и преградила ему путь.
Они сидели в сумраке осеннего вечера и о чем-то говорили. Сейчас тот разговор (и то, как выглядела та девушка) Александр Павлович не помнил, да и не важно это было. Важно было то, что было потом, когда она повела его к себе домой. И после, когда он лежал на её груди, рассказывая о своих проблемах и своих мечтах. Она терпеливо слушала и говорила.
Говорила о том, что он будет великим доктором, - и это был бальзам на его душу.
Говорила о том, что он способен на многое, но мог бы еще больше с её помощью. «Ты ведь хочешь стать не просто великим, а таким доктором, к которому идут с последней надеждой, который способен помочь там, где это сделать невозможно». Словно она читала его затаенные мечты.
Говорила о том прекрасном будущем, что его ждет, если он согласен.
С чем согласен? – спросил он. Хоть он и был пьян от любви и алкоголя, за нитью её слов он следил.
Пустяк, - сказала она, - я всего лишь отдам тебе силу моих рук.
Он засмеялся этой шутке, и согласно ответил «да» на её повторный вопрос. Тогда ему было море по колено, да и был он полон благодарности к девушке, что подарила ему любовь и увидела его исключительность.
Проснувшись утром от холода на скамейке перед своим общежитием, он принял это все за сон, - и забыл, как пытаются забыть кошмарные сны. До поры, до времени.
Постепенно все наладилось. Государственные экзамены он сдал на «отлично», интернатуру проходил в той же больнице, и предложение работать в больнице и на кафедре медицинской академии было настолько органично, что никто не удивился. Через пять лет он легко защитил кандидатскую диссертацию, и сразу стал собирать материал для докторской диссертации. Преподавать и лечить, принимать роды и оперировать, консультировать тяжелых больных и принимать нелегкие решения, требовать от других и брать ответственность на себя – у него все получалось. И это было для него также естественно, как есть и спать.
У него не было семьи, потому что на первом месте была работа. У него не было других интересов, кроме работы. И даже в отпуске он всегда был доступен для тех, кто нуждался в нем.
В 35 лет он защитил докторскую диссертацию и стал заведующим акушерским отделением, полностью посвятив себя родовспоможению. В 37 лет получил должность профессора. В 40 лет – заслуженный врач.
Сейчас ему было 47 лет, и он имел все.
Александр Павлович сидел в своем кабинете и прихлебывал водку из горлышка, закусывая её сигаретным дымом.
3.
Месяц назад случилось событие, которое изменило его счастливое и безоблачное существование. В семье его институтского друга (медицину он оставил, как, впрочем, многие с их курса) произошло непоправимое, - сын убил его жену, свою мать. Дикое, не укладывающееся в голове событие, но оно произошло, и изменило не только жизнь друга, но и жизнь Александра Павловича.
Сын был наркоман, что тщательно скрывалось от общества, но Александр Павлович знал об этом, и сочувствовал другу. Мать не позволяла сыну вынести телевизор из дома, и он убил её. В пустых глазах двадцатидвухлетнего парня Александр Павлович видел равнодушие к миру, где нет его наркоманских грез. И слова друга, обращенные к нему - разве мог ты подумать, когда принимал роды у моей жены, что, лежащий на твоих руках младенец, станет таким чудовищем.
Слова, которые вытолкнули из его сознания давно забытые слова из сна (или того, что казалось сном) – я отдам тебе силу своих рук.
Он думал об этом несколько дней, и когда понял, что избавиться от этих мыслей можно, только проверив свои умозаключения, пошел в больничный архив. Обычная для него работа по сбору материала, словно он снова диссертант, – он взял стопку историй родов за тот год, когда родился сын друга, и выписал все доступные данные по новорожденным, которое прошли через его руки. Отнес список в частное детективное агентство и попросил узнать судьбу этих детей.
Через две недели он получил ответ и, взглянув в него, начал пить.
Из 148 детей, которых он принял в этот мир в том далеком году, детективы не нашли только десять. Судьба остальных 138 подтвердила самые худшие опасения Александра Павловича: восемьдесят два человека (мозг привычно перевел абсолютные цифры в проценты, ибо статистические данные он лучше воспринимал) находились под следствием или отбывали различные сроки заключения по самым тяжелым статьям Уголовного Кодекса – убийства, грабежи, изнасилования. Двадцать два умерли от передозировки наркотиков. Шестнадцать – покончили жизнь самоубийством. Пятнадцать человек, отслужив срочную службу в Армии, остались на контрактную службу (небольшой нюанс – отслужив первый год в разных частях Российской Армии, они, словно сговорившись, подали рапорты о переводе их в Чечню, поближе к войне), выбрав образом жизни узаконенное убийство. Только оставшиеся трое молодых людей (статистически недостоверный процент из такой достаточно большой выборки) казались вполне благополучными. Один работал в преуспевающей компьютерной фирме программистом (может, его еще не поймали за создание вредоносных вирусов). Второй – молодой писатель, апологет хоррора, первую изданную книгу которого Александр Павлович случайно (случайно ли?) прочитал (в ней воспевался Сатана, который был описан так, что читатель невольно сопереживал ему, и в битве добра и зла последнее неизменно и уверенно побеждало). И третий – студент медицинской академии (у этого все впереди и, возможно, скоро появиться новый маньяк, хорошо знающий человеческую анатомию).
И это только за один год, первый год его самостоятельной работы врачом акушером-гинекологом. После этого было еще двадцать два года врачебной практики и тысячи новорожденных, прошедших через его руки.
Мир для Александра Павловича перевернулся. Он все эти годы думал, что творит добро, а оказалось, что он своими (мои ли они?) руками выпускает зло в этот мир. Он метил новорожденных прикосновением своих (её) рук, и увеличивал силу зла в этом мире.
Это осознание и заставляло его вновь и вновь подносить горлышко бутылки ко рту. И зажигать очередную сигарету от догоревшего до фильтра окурка.
4.
Он обдумывал те возможности, которые у него есть: ардуан по вене и вечный сон или просто оставить медицину и жить в одиночестве, всеми забытый. Оба варианта его не устраивали, точнее, его гордость не могла смириться с такими выходами. А других он пока не видел, и поэтому Александр Павлович пил водку.
В дверь его кабинета постучали – робкое царапанье посетителя. Александр Павлович отличал их по стуку: уверенное, но уважительное постукивание, если это вышестоящее начальство; негромкое и очень уважительное – его сотрудников; и робкое, еле слышное – очередного просителя (чаще всего, матери приводящие своих дочерей, и хорошо, если только помочь в родоразрешении, хуже, если они просили о прерывании беременности в позднем сроке).
Спрятав пустую бутылку в тумбочку, Александр Павлович, тяжело встав со стула, подошел к двери и открыл её. Лицо женщины, стоящей за дверью, осветилось улыбкой, и она стала быстро говорить скороговоркой:
-Александр Павлович, милый Вы мой, преогромное спасибо Вам за то, что помогли моей дочери и спасли моего внука, даже не знаю, что бы мы без Вас делали. Вы для нас – свет в окошке, скольким Вы помогли, и сколько на вас молятся.
Она суетливо говорила пустые слова, прикладывая правую руку к груди, и держа в левой руке полиэтиленовый кулек. Александр Павлович знал, что в нем: дешевая бутылка коньяка и коробка конфет. Благодарность за его труды. Так она оценила то, что он для неё сделал. Он смотрел на эту толстую тётку с пористым потным лицом, на золото на её пальцах и шее, на дорогую одежду и впервые за всю свою трудовую деятельность начал сам себе задавать вопросы:
«Может, эти убогие духом люди заслуживают того, чтобы их убивали, грабили и насиловали?
Может, это тайный божий умысел – дать ему возможность прикосновением рук создавать волков, которые будут очищать человеческое стадо от больных особей?
И что есть добро в глобальном масштабе, критериями которого думает Бог?»
И этот, пришедший ему сейчас на пьяную голову, третий вариант показался самым лучшим. Он улыбнулся, моментально забыв о стоящей перед ним женщине.
«Оставить все, как есть. Может, я – инструмент в руках Бога, ибо пути Господни неисповедимы, и адепты Его - многолики».
Женщина, глянув в лицо доктора, осеклась под его тяжелым взглядом. И, увидев его улыбку, почувствовала себя пустым местом. И, когда перед ней закрылась дверь, внезапно почувствовала облегчение. И не только оттого, что она смогла сделать вдох.
В мутных глазах профессора она увидела то, что не способна была понять и совсем не ожидала увидеть – спокойное равнодушие понявшего Истину, с улыбкой сделавшего первый шаг в пустоши своего сознания.
Томас Манн. Доктор Фаустус.
1.
-Зажим, - он протянул руку, не глядя, зная, что в ней окажется то, что он хочет. Почувствовав в руке знакомую тяжесть, раздвинул бранши зажима и наложил на кровоточащий сосуд.
-Прошить, - снова в протянутую руку вложен тот инструмент, который он просил. Прошив сосуд, не глядя, вернул иглодержатель, и взял скальпель. Ассистент в это время уже завязал нити и снял зажим.
Операция кесарева сечения проходила как обычно. Рядовая, в общем-то, операция, если бы не экстренность, - в процесс естественных родов неожиданно стал страдать ребенок. Сейчас минуты решали все, поэтому оперировал он, Александр Павлович Семенов, заведующий акушерским отделением крупной многопрофильной больницы, доктор медицинских наук, профессор кафедры акушерства и гинекологии медицинской академии, заслуженный врач России.
На кожу с подкожным жировым слоем ушли секунды, затем – апоневроз и мышцы передней брюшной стенки за минуты, сейчас брюшина, и вот она, синюшная блестящая поверхность беременной матки. Аккуратно и быстро разрез, и размер этого разреза таков, что вполне хватит для выведения головки ребенка. Александр Павлович подвел руку под головку, и, имитируя процесс физиологических родов, вывел её, затем плечики плода, и вот он – синий безжизненный комок плоти, в крови и белесоватой смазке, находящийся в состоянии длительного кислородного голодания. Перевернув его вниз головой, Александр Павлович пару раз шлепнул его по заднему месту, размер которого не превышал четыре его пальца, и – стремительно розовеющая кожа, первый вдох и еле слышный первый крик.
Все, кто был в операционной, облегченно выдохнули. Александр Павлович, передав ребенка врачу-неонатологу, занимался своим делом, останавливая кровотечение из сосудов матки, зная, что сейчас творится за его спиной. Студентки, смотрящие на него с восторгом и обожанием. Ординаторы, которые знали, что все хорошо закончится, и уверенные, что они когда-нибудь будут такими же профессионалами. Улыбающиеся коллеги, понимающе переглядывающиеся, и обязательно кто-нибудь скажет шепотком или подумает – «да, он, конечно, Акушер от Бога». И что больше в этих словах (мыслях), - черной зависти или уважительного одобрения, - он не знал. Да и не важно это было, прошло то время, когда он обращал внимание на эти человеческие эмоции.
-Александр Павлович, хорошенький мальчик, масса две восемьсот, по Апгар три балла, через минуту – семь, - сказала неонатолог.
Он кивнул. Все хорошо, очередная жизнь спасена. Счастье - матери, благоприятная статистика – роддому и его отделению, уважение (или зависть) ему лично.
Осталась мелочь – он сам. Он был не уверен в том, что поступил хорошо. Было бы лучше, если бы ребенок умер, как ни кощунственно это звучит. Было бы лучше, если бы он не успел спасти эту жизнь, но - его опытные руки сделали все быстро и точно.
Зашив апоневроз, Александр Павлович кивнул ассистенту, дескать, зашивай дальше сам, и, на ходу стягивая перчатки с рук, вышел из операционной. Кто-то сзади развязывал тесемки операционного халата, ординатор Таня что-то восторженно говорила, а он, сдернув марлевую маску с лица, пошел в сторону своего кабинета.
С тех пор, как он понял, что творит, жизнь утратила свой блеск, окрасившись в серые полутона. Он знал, что он - Акушер с большой буквы, но сильно сомневался, что от Бога.
Закрыв за собой дверь на ключ, Александр Павлович подошел к столу и, наклонившись, вынул из тумбочки бутылку водки. Сделав пару больших глотков, он закурил и сел на стул. Расслабленно затягиваясь дымом, он привычно вернулся к тем мыслям, с которыми жил последнюю неделю. И к тем закромам памяти, которые хранят все, и то, что приятно вспомнить, и что старательно забыто …
2.
Студент 6 курса, для друзей – Шурик, времена его амбициозной и стремительной юности. Он был уверен, что знает все, и способен свернуть горы. Определившись еще на 4 курсе в том, кем он хочет быть, целеустремленно учился и «жил» в клинике, - сначала был на подхвате, помогая ночью дежурному врачу, и только поэтому сейчас он уже на голову выше сокурсников.
На цикле гинекологии уверенно делал аборты, пока все остальные стояли за его спиной, - им еще предстояло освоить эту манипуляцию. Спокойно шел в операционную, - пока ассистентом, но все чаще ловил себя на мысли, что оперирующий хирург делает не так, как бы сделал он. Ему доверили вести палату, и курируемые им больные (женщины от двадцати до шестидесяти) души в нем не чаяли. Все складывалось так, как он хотел, и у него получалось все, и он был уверен в своем светлом будущем.
Пока в один прекрасный день во время обычного аборта (женщина около сорока с двумя родами и десятью абортами в анамнезе) кюретка в его руке не провалилась в пустоту. Перфорация матки во время медицинского аборта, достаточно серьезное осложнение, от которого никто из врачей не застрахован, но - это был удар по его самолюбию. Он был в шаге от пьедестала, всего то пара ступенек, поэтому даже сочувственное похлопывание по плечу от друга он расценил, как оскорбление. Не говоря уж об остальных сокурсниках, – он видел радость в их глазах (наконец-то, этот выскочка обломался).
В тот день он напился. В гордом одиночестве. И когда в состоянии пьяной эйфории шел в том направлении, где должно быть общежитие, увидел девушку на скамейке. И прошел бы мимо, потому что на девушек у него не было времени, но она встала и преградила ему путь.
Они сидели в сумраке осеннего вечера и о чем-то говорили. Сейчас тот разговор (и то, как выглядела та девушка) Александр Павлович не помнил, да и не важно это было. Важно было то, что было потом, когда она повела его к себе домой. И после, когда он лежал на её груди, рассказывая о своих проблемах и своих мечтах. Она терпеливо слушала и говорила.
Говорила о том, что он будет великим доктором, - и это был бальзам на его душу.
Говорила о том, что он способен на многое, но мог бы еще больше с её помощью. «Ты ведь хочешь стать не просто великим, а таким доктором, к которому идут с последней надеждой, который способен помочь там, где это сделать невозможно». Словно она читала его затаенные мечты.
Говорила о том прекрасном будущем, что его ждет, если он согласен.
С чем согласен? – спросил он. Хоть он и был пьян от любви и алкоголя, за нитью её слов он следил.
Пустяк, - сказала она, - я всего лишь отдам тебе силу моих рук.
Он засмеялся этой шутке, и согласно ответил «да» на её повторный вопрос. Тогда ему было море по колено, да и был он полон благодарности к девушке, что подарила ему любовь и увидела его исключительность.
Проснувшись утром от холода на скамейке перед своим общежитием, он принял это все за сон, - и забыл, как пытаются забыть кошмарные сны. До поры, до времени.
Постепенно все наладилось. Государственные экзамены он сдал на «отлично», интернатуру проходил в той же больнице, и предложение работать в больнице и на кафедре медицинской академии было настолько органично, что никто не удивился. Через пять лет он легко защитил кандидатскую диссертацию, и сразу стал собирать материал для докторской диссертации. Преподавать и лечить, принимать роды и оперировать, консультировать тяжелых больных и принимать нелегкие решения, требовать от других и брать ответственность на себя – у него все получалось. И это было для него также естественно, как есть и спать.
У него не было семьи, потому что на первом месте была работа. У него не было других интересов, кроме работы. И даже в отпуске он всегда был доступен для тех, кто нуждался в нем.
В 35 лет он защитил докторскую диссертацию и стал заведующим акушерским отделением, полностью посвятив себя родовспоможению. В 37 лет получил должность профессора. В 40 лет – заслуженный врач.
Сейчас ему было 47 лет, и он имел все.
Александр Павлович сидел в своем кабинете и прихлебывал водку из горлышка, закусывая её сигаретным дымом.
3.
Месяц назад случилось событие, которое изменило его счастливое и безоблачное существование. В семье его институтского друга (медицину он оставил, как, впрочем, многие с их курса) произошло непоправимое, - сын убил его жену, свою мать. Дикое, не укладывающееся в голове событие, но оно произошло, и изменило не только жизнь друга, но и жизнь Александра Павловича.
Сын был наркоман, что тщательно скрывалось от общества, но Александр Павлович знал об этом, и сочувствовал другу. Мать не позволяла сыну вынести телевизор из дома, и он убил её. В пустых глазах двадцатидвухлетнего парня Александр Павлович видел равнодушие к миру, где нет его наркоманских грез. И слова друга, обращенные к нему - разве мог ты подумать, когда принимал роды у моей жены, что, лежащий на твоих руках младенец, станет таким чудовищем.
Слова, которые вытолкнули из его сознания давно забытые слова из сна (или того, что казалось сном) – я отдам тебе силу своих рук.
Он думал об этом несколько дней, и когда понял, что избавиться от этих мыслей можно, только проверив свои умозаключения, пошел в больничный архив. Обычная для него работа по сбору материала, словно он снова диссертант, – он взял стопку историй родов за тот год, когда родился сын друга, и выписал все доступные данные по новорожденным, которое прошли через его руки. Отнес список в частное детективное агентство и попросил узнать судьбу этих детей.
Через две недели он получил ответ и, взглянув в него, начал пить.
Из 148 детей, которых он принял в этот мир в том далеком году, детективы не нашли только десять. Судьба остальных 138 подтвердила самые худшие опасения Александра Павловича: восемьдесят два человека (мозг привычно перевел абсолютные цифры в проценты, ибо статистические данные он лучше воспринимал) находились под следствием или отбывали различные сроки заключения по самым тяжелым статьям Уголовного Кодекса – убийства, грабежи, изнасилования. Двадцать два умерли от передозировки наркотиков. Шестнадцать – покончили жизнь самоубийством. Пятнадцать человек, отслужив срочную службу в Армии, остались на контрактную службу (небольшой нюанс – отслужив первый год в разных частях Российской Армии, они, словно сговорившись, подали рапорты о переводе их в Чечню, поближе к войне), выбрав образом жизни узаконенное убийство. Только оставшиеся трое молодых людей (статистически недостоверный процент из такой достаточно большой выборки) казались вполне благополучными. Один работал в преуспевающей компьютерной фирме программистом (может, его еще не поймали за создание вредоносных вирусов). Второй – молодой писатель, апологет хоррора, первую изданную книгу которого Александр Павлович случайно (случайно ли?) прочитал (в ней воспевался Сатана, который был описан так, что читатель невольно сопереживал ему, и в битве добра и зла последнее неизменно и уверенно побеждало). И третий – студент медицинской академии (у этого все впереди и, возможно, скоро появиться новый маньяк, хорошо знающий человеческую анатомию).
И это только за один год, первый год его самостоятельной работы врачом акушером-гинекологом. После этого было еще двадцать два года врачебной практики и тысячи новорожденных, прошедших через его руки.
Мир для Александра Павловича перевернулся. Он все эти годы думал, что творит добро, а оказалось, что он своими (мои ли они?) руками выпускает зло в этот мир. Он метил новорожденных прикосновением своих (её) рук, и увеличивал силу зла в этом мире.
Это осознание и заставляло его вновь и вновь подносить горлышко бутылки ко рту. И зажигать очередную сигарету от догоревшего до фильтра окурка.
4.
Он обдумывал те возможности, которые у него есть: ардуан по вене и вечный сон или просто оставить медицину и жить в одиночестве, всеми забытый. Оба варианта его не устраивали, точнее, его гордость не могла смириться с такими выходами. А других он пока не видел, и поэтому Александр Павлович пил водку.
В дверь его кабинета постучали – робкое царапанье посетителя. Александр Павлович отличал их по стуку: уверенное, но уважительное постукивание, если это вышестоящее начальство; негромкое и очень уважительное – его сотрудников; и робкое, еле слышное – очередного просителя (чаще всего, матери приводящие своих дочерей, и хорошо, если только помочь в родоразрешении, хуже, если они просили о прерывании беременности в позднем сроке).
Спрятав пустую бутылку в тумбочку, Александр Павлович, тяжело встав со стула, подошел к двери и открыл её. Лицо женщины, стоящей за дверью, осветилось улыбкой, и она стала быстро говорить скороговоркой:
-Александр Павлович, милый Вы мой, преогромное спасибо Вам за то, что помогли моей дочери и спасли моего внука, даже не знаю, что бы мы без Вас делали. Вы для нас – свет в окошке, скольким Вы помогли, и сколько на вас молятся.
Она суетливо говорила пустые слова, прикладывая правую руку к груди, и держа в левой руке полиэтиленовый кулек. Александр Павлович знал, что в нем: дешевая бутылка коньяка и коробка конфет. Благодарность за его труды. Так она оценила то, что он для неё сделал. Он смотрел на эту толстую тётку с пористым потным лицом, на золото на её пальцах и шее, на дорогую одежду и впервые за всю свою трудовую деятельность начал сам себе задавать вопросы:
«Может, эти убогие духом люди заслуживают того, чтобы их убивали, грабили и насиловали?
Может, это тайный божий умысел – дать ему возможность прикосновением рук создавать волков, которые будут очищать человеческое стадо от больных особей?
И что есть добро в глобальном масштабе, критериями которого думает Бог?»
И этот, пришедший ему сейчас на пьяную голову, третий вариант показался самым лучшим. Он улыбнулся, моментально забыв о стоящей перед ним женщине.
«Оставить все, как есть. Может, я – инструмент в руках Бога, ибо пути Господни неисповедимы, и адепты Его - многолики».
Женщина, глянув в лицо доктора, осеклась под его тяжелым взглядом. И, увидев его улыбку, почувствовала себя пустым местом. И, когда перед ней закрылась дверь, внезапно почувствовала облегчение. И не только оттого, что она смогла сделать вдох.
В мутных глазах профессора она увидела то, что не способна была понять и совсем не ожидала увидеть – спокойное равнодушие понявшего Истину, с улыбкой сделавшего первый шаг в пустоши своего сознания.
#7 Отправлено 23 Сентябрь 2005 - 12:22
новичок
Был у нас в группе студент, который и учился, и наукой успевал заниматься. И все это у него хорошо получалось, так что если и не знал он темы, то ловко поворачивал разговор на научные проблемы, а преподаватели или снисходительно ставили ему четверку, или, удивленные его увлеченностью, рисовали пять баллов. Все бы ничего, да только времени на отдых Паше почти не оставалось. А тут вокруг девчонки, кино, дискотеки; в общем, жизнь бурлит. И, надо сказать, паша был парень видный, и девушки на него засматривались, но уделять им время не было у нашего героя никакой возможности.
Планы на жизнь у него расписаны были серьезные. Семья, как результат общения с противоположным полом, виделся ему где-то перед защитой докторской диссертации, когда силы его могут оставить и потребуется плечо помощи, или сразу после защиты, потому как планов на дальнейшее житие у него не было и надо было чем то их заполнять. Да, хотя бы и женитьбой. И все было бы хорошо, и катилась бы жизнь Паши по накатанной колее, да вот встретилась на его пути та самая роковая судьба в виде веснушчатой, рыжеволосой, мило улыбающейся Маши. И начал замечать Паша, что как-то вокруг становится ярче, когда рядом чертенок Маша и даже на время забываются научные загадки, и как-то замирает сердце. В общем, понял Паша что планы жизни надо подкорректировать и вписать Машу крупными буквами в период до окончания института, потом начнется аспирантура и времени на ухаживания не останется.
Сказано – сделано, и вот с понедельника, начистив ботинки и сделав модельную стрижку, Паша пошел брать приступом сердце Маши. Что только он не делал; и спрашивал о планах на жизнь у Маши, и намекал, что он ищет подругу жизни, и даже читал ей выводы из своих статей из московских журналов – все это не производило на звезду его сердца впечатления.
И вот, отчаявшись, он услышал в коридоре на перерыве между парами разговор однокурсников, которые, обсуждая достоинства знакомых девчат, делились секретами неотразимого обольщения. В тот момент, когда Паша проходил мимо них, какой-то чернявый нерусский парень с жаром доказывал: «А я вам говорю, отверткой! Берешь коктейль и с отверткой можно сделать из девчонки золотую рыбку, причем не три, а сразу тридцать три желания».
У Паши было только одно желание, но совет он запомнил и решил применить научный анализ. Придя домой и, запершись в комнате, он начал размышлять – какие из услышанных слов являются ключевыми? Очевидно, и это Паша не отрицал, главным и центральным словом была девушка Маша в виде золотой рыбки, исполняющая три, или два, ну хотя бы одно его заветное желание о …
Но стоп, наука на то и наука, что в ней все точно, и, прикрыв на время образ Маши-русалки, Паша с трудом стал думать дальше. Было еще два слова: отвертка – ну это понятно, только зачем? Хотя неважно, главное в хозяйстве имеется, а зачем – можно додумать и позже. И еще коктейль. По причине отсутствия информации Паша решил, что все дело в коктейле. Видимо, в него что-то добавляется. В уме пронеслось экстези, фэнтези, наркотики, но, вспомнив Машу, он пересилил себя. С одного стакана вряд ли он станет наркоманом, а Маша, понял Паша, как и наука, требует жертв.
По слухам, лучшим «кабаком» был «Центральный», там давали обалденное мороженое и, как говаривали знакомые, за отдельную плату сливали вместе такие пропорции, что душа сначала скручивалась, а потом стремительно разворачивалась, отрицая все законы всемирного тяготения.
Что же делать с отверткой? Дома Паша выбрал самую красивую, по размеру кармана, отвертку, чтобы по дороге не бросалась в глаза.
Маша, как ни странно, согласилась на свидание, при этом посмотрела на Пашу и сказала: «А ты ничего.», и вот ноги тянутся к земле, руки как вата, в горле пересохло, и негнущимся языком Паша рассказывает о прелестях Ленинграда, где был в последний раз на конференции, о здании института, об особенностях архитектуры, об основных научных направлениях. И к счастью для ничего не подозревающего Паши, на горизонте появился «ЦК». Маша оживилась, вспомнив, что в последний раз была здесь чуть ли не месяц назад и начала припоминать, что ей советовали попробовать подруги.
Зал был полупустой. Паша выбрал столик у окна, подальше от бармена, с которым он надеялся договориться о заветном. Оставив Машу любоваться прелестями парка, Паша, насвистывая, двинулся к стойке.
- Что вам, молодой человек?
- Мне мороженного – этого и этого, сока – этого и этого, фруктов – этих и этих.
И как бы перед прыжком в бездну:
- Ну и коктейля, самого лучшего, с отверткой.
В баре громко играла музыка и бармен, видимо, недослышал Пашу, потому как, кивнув, повернулся спиной и начал готовить, что-то мурлыча себе под нос. Он даже не посмотрел на отвертку, которую Паша вытащил для показа. Не желая привлекать внимания Маши, Паша снова засунул отвертку в карман острой частью вверх, чтобы легче было доставать в следующий раз.
Бармен заговорщицки подмигнул и шепнул: «Я одобряю твой выбор», - и протянул счет. Паша посмотрел на цифры и только силой воли погасил две свои первые фразы, обернувшись на Машу и встретив ее обжигающую улыбку, вывалил на прилавок все свои сбережения. С сожалением посмотрев на кучу денег, неторопливо исчезающих в руках бармена, Паша как флагманский корабль с подносом поплыл к своему заветному причалу.
Чудесный коктейль совсем разочаровал Пашу, но вдруг мир повернулся к нему бездонными зелеными глазками, и чудесные губки пропели ему небесную симфонию:
- Пойдем, потанцуем?
- Конечно, - свой голос он слышал как бы со стороны.
Все плыло, качалось, рядом была Маша; ее волосы казались волнами, колыхавшимися со всех сторон, он уже не чувствовал почву под ногами и все крепче сжимал в объятиях Машу. Тут его что-то кольнуло в живот, и он осторожно освободил руку и передвинул в кармане отвертку, которая уперлась своим острием ему в живот. На Машу это незаметное, как ему казалось, действие, произвело необъяснимое впечатление. Глаза ее расширились, она теснее прижалась к Паше и прошептала на ушко: «Пойдем, подышим на улицу, здесь так жарко, мой котик.». Последние слова она произнесла быстро, взглянув исподлобья томным чарующим взглядом. Они вышли в парк. Стояла ночь, но было так жарко, что казалось, что луна обжигает своими лучами. Глаза Маши приблизились так близко, что мир вокруг перестал существовать.
Все, что произошло дальше, Паша мог бы описать как вечная жизнь между двумя ударами сердца.
Когда Паша пришел в себя, то увидел вокруг траву и горделиво возвышающийся сосок, который Маша в забытьи так и не прикрыла своей кофточкой.
Когда Паша на следующий день взахлеб рассказывал мне, своему лучшему другу, о своем успехе, я сначала не поверил – уж больно тихоней был Паша. Но он предложил мне пари с условием, что я буду делать все то, что он мне скажет. В общем, эффект превзошел все ожидания. Куда бы мы ни отправлялись с Пашей со своими новыми подружками, достаточно было во время танца незаметно изменить в кармане положение отвертки(как мы уже потом говорили – увеличить скорость), как дамы, коснувшисьее бедром, начинали изумленно глядеть на нас, все ближе прижимаясь и растворяясь в наших объятиях…
Сейчас Паша уже важный ученый, но встретившись, мы превращаемся в беззаботных студентов и, достав каждый по своей заветной отвертке, ставим ее в карман и идем искать отчаянные прелести нашей безумной жизни.
Сергей Вало. 2004
Планы на жизнь у него расписаны были серьезные. Семья, как результат общения с противоположным полом, виделся ему где-то перед защитой докторской диссертации, когда силы его могут оставить и потребуется плечо помощи, или сразу после защиты, потому как планов на дальнейшее житие у него не было и надо было чем то их заполнять. Да, хотя бы и женитьбой. И все было бы хорошо, и катилась бы жизнь Паши по накатанной колее, да вот встретилась на его пути та самая роковая судьба в виде веснушчатой, рыжеволосой, мило улыбающейся Маши. И начал замечать Паша, что как-то вокруг становится ярче, когда рядом чертенок Маша и даже на время забываются научные загадки, и как-то замирает сердце. В общем, понял Паша что планы жизни надо подкорректировать и вписать Машу крупными буквами в период до окончания института, потом начнется аспирантура и времени на ухаживания не останется.
Сказано – сделано, и вот с понедельника, начистив ботинки и сделав модельную стрижку, Паша пошел брать приступом сердце Маши. Что только он не делал; и спрашивал о планах на жизнь у Маши, и намекал, что он ищет подругу жизни, и даже читал ей выводы из своих статей из московских журналов – все это не производило на звезду его сердца впечатления.
И вот, отчаявшись, он услышал в коридоре на перерыве между парами разговор однокурсников, которые, обсуждая достоинства знакомых девчат, делились секретами неотразимого обольщения. В тот момент, когда Паша проходил мимо них, какой-то чернявый нерусский парень с жаром доказывал: «А я вам говорю, отверткой! Берешь коктейль и с отверткой можно сделать из девчонки золотую рыбку, причем не три, а сразу тридцать три желания».
У Паши было только одно желание, но совет он запомнил и решил применить научный анализ. Придя домой и, запершись в комнате, он начал размышлять – какие из услышанных слов являются ключевыми? Очевидно, и это Паша не отрицал, главным и центральным словом была девушка Маша в виде золотой рыбки, исполняющая три, или два, ну хотя бы одно его заветное желание о …
Но стоп, наука на то и наука, что в ней все точно, и, прикрыв на время образ Маши-русалки, Паша с трудом стал думать дальше. Было еще два слова: отвертка – ну это понятно, только зачем? Хотя неважно, главное в хозяйстве имеется, а зачем – можно додумать и позже. И еще коктейль. По причине отсутствия информации Паша решил, что все дело в коктейле. Видимо, в него что-то добавляется. В уме пронеслось экстези, фэнтези, наркотики, но, вспомнив Машу, он пересилил себя. С одного стакана вряд ли он станет наркоманом, а Маша, понял Паша, как и наука, требует жертв.
По слухам, лучшим «кабаком» был «Центральный», там давали обалденное мороженое и, как говаривали знакомые, за отдельную плату сливали вместе такие пропорции, что душа сначала скручивалась, а потом стремительно разворачивалась, отрицая все законы всемирного тяготения.
Что же делать с отверткой? Дома Паша выбрал самую красивую, по размеру кармана, отвертку, чтобы по дороге не бросалась в глаза.
Маша, как ни странно, согласилась на свидание, при этом посмотрела на Пашу и сказала: «А ты ничего.», и вот ноги тянутся к земле, руки как вата, в горле пересохло, и негнущимся языком Паша рассказывает о прелестях Ленинграда, где был в последний раз на конференции, о здании института, об особенностях архитектуры, об основных научных направлениях. И к счастью для ничего не подозревающего Паши, на горизонте появился «ЦК». Маша оживилась, вспомнив, что в последний раз была здесь чуть ли не месяц назад и начала припоминать, что ей советовали попробовать подруги.
Зал был полупустой. Паша выбрал столик у окна, подальше от бармена, с которым он надеялся договориться о заветном. Оставив Машу любоваться прелестями парка, Паша, насвистывая, двинулся к стойке.
- Что вам, молодой человек?
- Мне мороженного – этого и этого, сока – этого и этого, фруктов – этих и этих.
И как бы перед прыжком в бездну:
- Ну и коктейля, самого лучшего, с отверткой.
В баре громко играла музыка и бармен, видимо, недослышал Пашу, потому как, кивнув, повернулся спиной и начал готовить, что-то мурлыча себе под нос. Он даже не посмотрел на отвертку, которую Паша вытащил для показа. Не желая привлекать внимания Маши, Паша снова засунул отвертку в карман острой частью вверх, чтобы легче было доставать в следующий раз.
Бармен заговорщицки подмигнул и шепнул: «Я одобряю твой выбор», - и протянул счет. Паша посмотрел на цифры и только силой воли погасил две свои первые фразы, обернувшись на Машу и встретив ее обжигающую улыбку, вывалил на прилавок все свои сбережения. С сожалением посмотрев на кучу денег, неторопливо исчезающих в руках бармена, Паша как флагманский корабль с подносом поплыл к своему заветному причалу.
Чудесный коктейль совсем разочаровал Пашу, но вдруг мир повернулся к нему бездонными зелеными глазками, и чудесные губки пропели ему небесную симфонию:
- Пойдем, потанцуем?
- Конечно, - свой голос он слышал как бы со стороны.
Все плыло, качалось, рядом была Маша; ее волосы казались волнами, колыхавшимися со всех сторон, он уже не чувствовал почву под ногами и все крепче сжимал в объятиях Машу. Тут его что-то кольнуло в живот, и он осторожно освободил руку и передвинул в кармане отвертку, которая уперлась своим острием ему в живот. На Машу это незаметное, как ему казалось, действие, произвело необъяснимое впечатление. Глаза ее расширились, она теснее прижалась к Паше и прошептала на ушко: «Пойдем, подышим на улицу, здесь так жарко, мой котик.». Последние слова она произнесла быстро, взглянув исподлобья томным чарующим взглядом. Они вышли в парк. Стояла ночь, но было так жарко, что казалось, что луна обжигает своими лучами. Глаза Маши приблизились так близко, что мир вокруг перестал существовать.
Все, что произошло дальше, Паша мог бы описать как вечная жизнь между двумя ударами сердца.
Когда Паша пришел в себя, то увидел вокруг траву и горделиво возвышающийся сосок, который Маша в забытьи так и не прикрыла своей кофточкой.
Когда Паша на следующий день взахлеб рассказывал мне, своему лучшему другу, о своем успехе, я сначала не поверил – уж больно тихоней был Паша. Но он предложил мне пари с условием, что я буду делать все то, что он мне скажет. В общем, эффект превзошел все ожидания. Куда бы мы ни отправлялись с Пашей со своими новыми подружками, достаточно было во время танца незаметно изменить в кармане положение отвертки(как мы уже потом говорили – увеличить скорость), как дамы, коснувшисьее бедром, начинали изумленно глядеть на нас, все ближе прижимаясь и растворяясь в наших объятиях…
Сейчас Паша уже важный ученый, но встретившись, мы превращаемся в беззаботных студентов и, достав каждый по своей заветной отвертке, ставим ее в карман и идем искать отчаянные прелести нашей безумной жизни.
Сергей Вало. 2004
#8 Отправлено 23 Сентябрь 2005 - 13:02
новичок
Язык скрёб по нёбу как наждачная бумага, а все оттого, что вчера вечером закончилась зубная паста, а сигареты не закончились. Была у меня мысль, по дороге на работу забежать в магазин, купить пасту и щетку и почистить зубы в туалете, но увы, я как всегда опаздывала. Образ начальницы, фиксирующей в коридоре время прихода сотрудников, не позволил мне отклониться от курса. Наша начальница ревностно следила за дисциплиной. Продуктивность моей работы она измеряла в количестве печатных знаков в день. По-моему, она очень сожалела о замене печатающих машинок на компьютеры, тогда бы она смогла измерять мою работу в децибеллах, не покидая своего кабинета. Самовольные отлучки от компьютера не дозволялись. Так и пришлось мне сидеть с нечищенными зубами.
Минут за тридцать до окончания рабочего дня она, верная своим правилам, подсунула мне срочный материал для перевода. Как же, чтобы не расслаблялась. Тут же заглянула ко мне Крылова, начальницина подхалимка. Скользнула взглядом по кипе бумаг, сообщила, что ее уже отпустили. У нее талон на приём к гинекологу. Удивительно хороший врач, просто так к нему не попадёшь. Потом она достала жвачку, предложить, сволочь, как всегда не догадалась. Заглушив внутренний голос, напоминавший, что к данной особе с просьбами обращаться – себе дороже, я попросила одну подушечку, так как мой язык из наждачной бумаги успел превратиться в камень типа пемзы. Ответ был предсказуем: жевательная резинка продается в любом ларьке, стоит недорого.
Крылова, удовлетворенная, что ей удалось продемонстрировать свой мерзкий характер, удалилась, а я принялась яростно стучать по клавишам. Зазвонил мобильный – оказалось, Кирилл. Сказал, что он сейчас в центре, недалеко от нашего офиса и будет ждать меня в кафе на соседней улице.
С Кириллом я познакомилась сравнительно недавно и еще до конца не разобралась, как я к нему отношусь. Почему-то не могла с ним расслабиться и быть просто собой. Может, он был слишком хорош для меня? Ухоженный, модный, сексуальный... С ним приходилось держать образ. Ожидался образ эдакой утонченной девушки с налетом богемности. Но ни утонченной, ни богемной я не была. Я всё время контролировала себя, не позволяя себе скатиться до привычного насмешливо-фамильярного тона. А так хотелось!
Достучала свой перевод, доложилась начальнице, следившей, как бы я не слиняла, не закончив. То, что мне пришлось просидеть лишних полчала, её не волновало. Но волоновало меня. Я сообщила, что мне завтра с утра надо к гинекологу, Крылова для меня организовала, так что я опоздаю минут на тридцать - сорок, в счёт сегодняшнего дня. Начальница слегка позеленела, но промолчала.
Кирилл был настроен романтически. Цветов, правда, не было, но после кофе с пирожным он ненавязчиво предложил поехать к нему. Что ж, сценарий известен. Я подобные его предложения принимала обычно благосклонно – это входило в мою программу выяснения, как я к нему отношусь. Но сегодня... Во-первых, хотелось есть. Можно, конечно, проявить себя с домохозяйственной стороны и предложить ему купить по дороге продуктов и приготовить что-нибудь необычное, вроде морских гребешков с тигровыми креветками под экзотическим соусом. Он бы не отказался. Заодно купить зубную щетку с пастой. И вот в этом пункте у меня возникли сомнения. Куплю я эти предметы личной гигиены, и что он решит? Правильно, что я собираюсь остаться у него на всю ночь. Такой вот недвусмысленный намек, мол, смотри и делай выводы. А вдруг он не обрадуется? В каком я окажусь положении? Да и на работу завтра, опять таки, надо же одежду сменить. Я один раз позволила себе явиться два дня подряд в одном и том же, Крылова, естественно, не упустила случая нагло поинтересоваться, почему я не ночевала дома. А к концу рабочего дня ко мне подошли человека три и поздравили с новым любовником.
А если зубную пасту и щетку не покупать? И что я буду делать, когда Кирилл станет меня целовать? В общем, решение было однозначно: не еду. Повод для отказа придумала банальный – устала, а завтра перед работой ещё надо в поликлинику заскочить. Про гинеколога врать не стала, еще не так поймет.
К моему удивлению, Кирилл обиделся. Сказал, что он специально из-за меня отменил все дела, важные между прочим, а я его так подвожу. Могла бы сразу по телефону сказать, что у меня мало времени. Он битый час прождал меня в этом кафе. А теперь и звонить кому-нибудь поздно.
Высказавшись, Кирилл замолчал, всем своим видом выражая недовольство. Предполагалось, что мне станет совестно и я переменю свое мнение. Но совестно мне не стало. Накатило раздражение. Какой же он эгоистичный и самовлюбленный. Нормальный мужик хоть спросил бы сначала, не голодна ли я. А этому – только в постель. Я вдруг осознала, что все наши встречи так и проходили: встреча в городе, кафешка, постель. Ресторан, театр, модные тусовки – все мимо. А я, овца, ещё старалась ему понравиться, соответствовать его ожиданиям.
Я допила свой кофе и встала. Сказала, что я тоже потеряла с ним время. Давно бы уже купила зубную пасту, а то во рту как кошки насрали.
***
Конечно, насчёт отмененных дел и позднего времени он приврал: не так уж было и поздно, чтобы завалиться к кому-нибудь из друзей. Да толку-то – все равно придётся возвращаться домой – где всё ему будет напоминать о несостоявшемся свидании.
Конечно, она казалась ему слишком уж сдержанной, чтобы не сказать – заторможенной, но это только поначалу. Ему нравилось, что иногда ее глаза загорались хулиганским огнем, и в эти минуты у нее вырывались такие остроумные комментарии к происходящему – неважно, сидели ли они в сквере на лавочке или лежали у него дома в постели. Но потом она как будто спохватывалась и вновь натягивала на себя маску приличной девицы. Эта смена состояний его возбуждала. Так и хотелось вывести её из уравновешенного образа светской дамы, на не прикрытый условностями уровень общения.
Но сегодня ... что он сделал не так? Все было как обычно – кафе, пригласил её к себе. Ни на какие тусовки звать её не стал, помня, что она о подобных мероприятиях как-то отозвалась неодобрительно. Это успеется. Купил морепродуктов, в надежде, что она сможет что-нибудь из них приготовить. В качестве сюрприза купил для неё в халат, полотенце и зубную щетку – пусть чувствует себя как дома. Да и поймет, что намерения у него серьезные. А она взбрыкнула. Но именно за это он ее и любил!
Юлия К.
Минут за тридцать до окончания рабочего дня она, верная своим правилам, подсунула мне срочный материал для перевода. Как же, чтобы не расслаблялась. Тут же заглянула ко мне Крылова, начальницина подхалимка. Скользнула взглядом по кипе бумаг, сообщила, что ее уже отпустили. У нее талон на приём к гинекологу. Удивительно хороший врач, просто так к нему не попадёшь. Потом она достала жвачку, предложить, сволочь, как всегда не догадалась. Заглушив внутренний голос, напоминавший, что к данной особе с просьбами обращаться – себе дороже, я попросила одну подушечку, так как мой язык из наждачной бумаги успел превратиться в камень типа пемзы. Ответ был предсказуем: жевательная резинка продается в любом ларьке, стоит недорого.
Крылова, удовлетворенная, что ей удалось продемонстрировать свой мерзкий характер, удалилась, а я принялась яростно стучать по клавишам. Зазвонил мобильный – оказалось, Кирилл. Сказал, что он сейчас в центре, недалеко от нашего офиса и будет ждать меня в кафе на соседней улице.
С Кириллом я познакомилась сравнительно недавно и еще до конца не разобралась, как я к нему отношусь. Почему-то не могла с ним расслабиться и быть просто собой. Может, он был слишком хорош для меня? Ухоженный, модный, сексуальный... С ним приходилось держать образ. Ожидался образ эдакой утонченной девушки с налетом богемности. Но ни утонченной, ни богемной я не была. Я всё время контролировала себя, не позволяя себе скатиться до привычного насмешливо-фамильярного тона. А так хотелось!
Достучала свой перевод, доложилась начальнице, следившей, как бы я не слиняла, не закончив. То, что мне пришлось просидеть лишних полчала, её не волновало. Но волоновало меня. Я сообщила, что мне завтра с утра надо к гинекологу, Крылова для меня организовала, так что я опоздаю минут на тридцать - сорок, в счёт сегодняшнего дня. Начальница слегка позеленела, но промолчала.
Кирилл был настроен романтически. Цветов, правда, не было, но после кофе с пирожным он ненавязчиво предложил поехать к нему. Что ж, сценарий известен. Я подобные его предложения принимала обычно благосклонно – это входило в мою программу выяснения, как я к нему отношусь. Но сегодня... Во-первых, хотелось есть. Можно, конечно, проявить себя с домохозяйственной стороны и предложить ему купить по дороге продуктов и приготовить что-нибудь необычное, вроде морских гребешков с тигровыми креветками под экзотическим соусом. Он бы не отказался. Заодно купить зубную щетку с пастой. И вот в этом пункте у меня возникли сомнения. Куплю я эти предметы личной гигиены, и что он решит? Правильно, что я собираюсь остаться у него на всю ночь. Такой вот недвусмысленный намек, мол, смотри и делай выводы. А вдруг он не обрадуется? В каком я окажусь положении? Да и на работу завтра, опять таки, надо же одежду сменить. Я один раз позволила себе явиться два дня подряд в одном и том же, Крылова, естественно, не упустила случая нагло поинтересоваться, почему я не ночевала дома. А к концу рабочего дня ко мне подошли человека три и поздравили с новым любовником.
А если зубную пасту и щетку не покупать? И что я буду делать, когда Кирилл станет меня целовать? В общем, решение было однозначно: не еду. Повод для отказа придумала банальный – устала, а завтра перед работой ещё надо в поликлинику заскочить. Про гинеколога врать не стала, еще не так поймет.
К моему удивлению, Кирилл обиделся. Сказал, что он специально из-за меня отменил все дела, важные между прочим, а я его так подвожу. Могла бы сразу по телефону сказать, что у меня мало времени. Он битый час прождал меня в этом кафе. А теперь и звонить кому-нибудь поздно.
Высказавшись, Кирилл замолчал, всем своим видом выражая недовольство. Предполагалось, что мне станет совестно и я переменю свое мнение. Но совестно мне не стало. Накатило раздражение. Какой же он эгоистичный и самовлюбленный. Нормальный мужик хоть спросил бы сначала, не голодна ли я. А этому – только в постель. Я вдруг осознала, что все наши встречи так и проходили: встреча в городе, кафешка, постель. Ресторан, театр, модные тусовки – все мимо. А я, овца, ещё старалась ему понравиться, соответствовать его ожиданиям.
Я допила свой кофе и встала. Сказала, что я тоже потеряла с ним время. Давно бы уже купила зубную пасту, а то во рту как кошки насрали.
***
Конечно, насчёт отмененных дел и позднего времени он приврал: не так уж было и поздно, чтобы завалиться к кому-нибудь из друзей. Да толку-то – все равно придётся возвращаться домой – где всё ему будет напоминать о несостоявшемся свидании.
Конечно, она казалась ему слишком уж сдержанной, чтобы не сказать – заторможенной, но это только поначалу. Ему нравилось, что иногда ее глаза загорались хулиганским огнем, и в эти минуты у нее вырывались такие остроумные комментарии к происходящему – неважно, сидели ли они в сквере на лавочке или лежали у него дома в постели. Но потом она как будто спохватывалась и вновь натягивала на себя маску приличной девицы. Эта смена состояний его возбуждала. Так и хотелось вывести её из уравновешенного образа светской дамы, на не прикрытый условностями уровень общения.
Но сегодня ... что он сделал не так? Все было как обычно – кафе, пригласил её к себе. Ни на какие тусовки звать её не стал, помня, что она о подобных мероприятиях как-то отозвалась неодобрительно. Это успеется. Купил морепродуктов, в надежде, что она сможет что-нибудь из них приготовить. В качестве сюрприза купил для неё в халат, полотенце и зубную щетку – пусть чувствует себя как дома. Да и поймет, что намерения у него серьезные. А она взбрыкнула. Но именно за это он ее и любил!
Юлия К.
#9 Отправлено 28 Сентябрь 2005 - 13:42
новичок
В это пафосное место меня занесло по делу. Большой полутемный зал был оклеен багровыми обоями с золотыми разводами. Окна завешены тяжелыми, театральными гардинами с золотыми кистями. В зале два десятка столиков и несколько пыльных пальм в деревянных кадках. В углу небольшая сцена с отполированным многочисленными руками, ногами и… В общем отполированным стриптизным шестом. На сцене гладко зачесанный одутловатый мужчина в гимнастерке душил шестиструнку за тонкий гриф и надтреснутым, но хорошо поставленным баритоном пел что-то о покинутой России и золотых эполетах. Над столиками витал аромат дорогого табака.
С делом мы быстро разобрались, и человек, затащивший меня в это богоугодное заведение, вскочил, кинул на стол несколько тысячных бумажек и, махнув на прощание рукой, умчал на какую-то другую стрелку. А я так и остался за столиком в дальнем темном углу. Себя показывать особого желания не было, а вот на других посмотреть, послушать было интересно, ибо контингент подобрался занимательный. Золотая стародеж. Тематическая вечеринка "Для тех, кому за тридцать рублей чашку кофе не престижно", совмещенная с модным показом и модным о себе рассказом. Посетители не сидели за столиками, они выставлялись. Принимали картинные позы для того чтоб наилучшим образом подчеркнуть богатство и эксклюзивность гардероба. Изгибали шеи так, чтоб в неярком свете софитов блеснули дорогим сережки или ожерелье. Выставляли в проход ноги, чтоб все желающие могли полюбоваться новыми ботинками ручной работы. Немногочисленные рассказы же в основном касались мест пребывания и отдохновения (чем дальше и южнее, тем громче и шире в движениях) или были посвящены перемыванию костей общим знакомым.
За соседним столиком одиноко накачивалась «Мартини» блондинка неопределенно преклонных лет. Даже на общем довольно ярком фоне она обращала на себя внимание невообразимо модным, обтягивающим джинсовым костюмом с меховой оторочкой, последней моделью «Верту» на столе и большим, прямо-таки избыточным количеством блестящих побрякушек на единицу площади тела. Дама явно кого-то ожидала. На мой вкус, даже слишком явно. Она крутила головой, вздыхала, заламывала тонкие пальцы и делала это так мелодраматично, что любому более-менее внимательному наблюдателю с первой секунды становилось ясно, что этот ожидаемый принц существует только в ее воображении.
Иногда она томно вздыхала и периодически прикуривала тонкую сигаретку от изящной золотой зажигалки. При этом рукав ее крутки сползал, и миру являлись изящные дамские часики, циферблат которых был оправлен в крупные брильянты. Возможно, вся эта показуха только и имела целью продемонстрировать миру это очевидно свежее приобретение. Если так, то успех эта затея имела. Окрестные дамы то и дело бросали украдкой, а то и вполне откровенно, взгляды на дочерна пропеченное солярием запястье, перевитое тонкой работы браслетом.
В достаточной мере понаблюдав за контингентом и несколько пресытившись витавшим в воздухе гламуром, я подозвал официанта (в чем прелесть таких заведений, официанты там летают как бабочки, а не ползают как зимние мухи), расплатился и направился к выходу. Проходя мимо столика той дамы я, как ни банально это звучит, был ухвачен за рукав кожаной куртки. И как раз той самой рукой, с запястья которой лишний раз на весь зал блеснули камешками пресловутые часики.
— Молодой человек, составьте женщине компанию, — произнесла она.
Не сказать, чтоб от этого предложения в зобу дыханье сперло, но оно меня определенно порадовало и даже слегка польстило. Такие, понимаешь, роскошные женщины внимание обращают.
— С удовольствием, — произнес я, с улыбкой опускаясь на табурет и судорожно пересчитывая в уме оставшуюся наличность.
— Ты здесь нечасто бываешь, — сходу перешла она на «ты», чуть грассируя низким хрипловатым контральто. — И на обычных посетителей не очень похож.
— Я тут вообще первый раз, — улыбнулся я. — Знакомый по делу зазвал. В обычной жизни я предпочитаю менее пафосные места.
— Что так? — ничего такого, но что-то в ее тоне мне не понравилось. Некоторое просквозившее высокомерие, наверное.
«Не потому что денег мало, вообще не почему», процитировал я про себя Михаила Щербакова. Просто больше люблю небольшие уютные кафешки. А пыльные пальмы, тяжелые театральные гардины и кордебалет между столиков меня слегка угнетают.
— Да так. Не почему. Просто... — промямлил я.
— Студенческий стиль? — высокомерия в ее голосе стало чуть больше и даже, кажется, презрение прорезалось.
Хм, неприятно как-то. Я уже начал жалеть, что согласился опустить зад на этот стул. Еще минуты не прошло, а в разговоре уже появилась какая-то напряженность. Да и вообще что за тон? Что за обращение?
— В конце концов, стиль — это не так важно, главное чтоб он вообще был, — как можно более примирительно пробурчал я. — А джинсы, кожаная куртка и уютное кафе ничуть не хуже чем костюм от Армани, «Мерседес» и дорогой ресторан.
— А если я скажу, что у меня помада губная стоит столько же, сколько твоя кожаная куртка, неужели тебе обидно не будет?
Уже сказала, подумал я про себя, глядя в ее пустые глаза с застывшей в них тоской, и прислушался к заворочавшемуся внутри глухому раздражению. Во-первых, в какой деревне ее воспитывали? В приличном обществе все-таки не принято вот так в открытую деньгами хвастаться, чай не середина девяностых. Во-вторых, откуда ты знаешь, сколько я зарабатываю, может быть, не меньше тебя? И позволить себе могу не меньше, а курточка за двести баксов… Я ее просто люблю, так же, как Лев Николаевич Толстой любил свою толстовку, хотя и был графом и известным писателем. В-третьих, сама ли ты те бабки заработала и если заработала, то каким местом? А в-четвертых… А в-четвертых действительно обидно, что какое-то чмо облезлое может себе позволить выкинуть двести баксов на помаду, а ты… Вот ведь как смешно устроен человек, чуть его задели, и уже задевший не симпатичная и, чего уж там греха таить, привлекательная женщина, а чмо облезлое.
— Да нет, не очень. Хотя, конечно, немного будет, — решил я во всем честно признаться. — Мораль и традиции в нашем обществе таковы что мужчине стыдно быть беднее женщины.
— Ну вот и заткнись.
—Да не вопрос, могу даже совсем уйти.
— Подожди, — ее тонкая рука снова легла на мой рукав. — Мне так одиноко. Никто меня не понимает, все мужики… Ах, да что там, — она безнадежно махнула свободной от удержания меня рукой в пространство.
Конечно, подумал я, с таким-то характером и отношением к жизни с тобой только слепоглухонемой паралитик рядом быть может, да и то потому, что сам уйти не в силах.
— Вот и я думаю, и чего это такая красивая и богатая — я сделал ударение на этом слове — проводит время в гордом одиночестве?
— Не твое собачье дело!
Упс!!! Интересно, она по жизни такая хамка, или только сегодня накатило? Но я, кажется, тоже был на высоте, попал в очень больное место.
— О чем с тобой вообще можно разговаривать, у тебя, небось, даже машины нет? — окрысилась она.
— А ты, конечно, считаешь, что счастье заключается именно в обладании машиной? Или виллой на Лазурном берегу? Или лимоном баксов?
— А в чем? В шалаше без порток, зато с любимой?
— Зачем такие крайности? Жизнь должна быть достойной. Дети не должны ходить в одних брюках в школу и на прогулку и неделями выпрашивать новую игрушку, потому что их папа на это заработать не смог. Жена не должна выбирать, что ей купить, фруктов к столу или новую тушь, но зачем человеку деньги, которые он потратить все равно не сможет. Ведь это же сколько душевных и физических сил уходит на сохранение этого капитала? Не понимаю я людей, добровольно становящихся заложником больших денег.
— Ну, я-то у них не заложница.
— Значит, ты их сама и не зарабатывала. Небось, наследство после безвременно убиенного мужа. Или папик какой денег дает…
— Да какая разница, главное, что я на них могу купить все.
— Все?
— Все. И красоту, и уважение, и дорогие украшения, и съездить могу куда хочу и вообще…
Я снова посмотрел в ее холодные пустые глаза и снова не обнаружил там признаков обещанного счастья.
— И ты этим счастлива? — на всякий случай усомнился я.
— Конечно. Я ведь все могу.
— Все то оно, конечно, все, но до моего появления ты сидела здесь одна, и тебе это явно не очень нравилось.
— Ну и что, я в любой момент могу получить все что захочу. Вот тебя, например. Я захотела, и ты тут.
— Получить не трудно, удержать гораздо труднее. Я ведь могу в любой момент встать и уйти.
— А я тебя могу не пустить.
— Это как, интересно?
— Могу, просто держать тебя за рукав, и ты никуда не уйдешь.
Я резко вывернул руку, от чего ее пальцы соскользнули с черной гладкой кожи и прежде чем она успела вернуть их на прежнее место, я запихнул руки в карманы. Теперь между нами был стол. Она несколько опешила в первый момент, но потом, видимо, сочла это игрой.
— Могу тебя очаровать — вот так, например, — она слегка выгнула спину, от чего ее джинсовый жакет приподнялся, и в образовавшемся между ним и джинсами просвете мелькнул сначала загорелый живот, а потом чуть дряблое бедро с тонкой белой полоской трусиков.
Ну не знаю, может быть, кого трусы наружу и возбуждают, но мне это кажется не очень сексуальным. Все-таки трусы это нижнее белье и его мало того, что из соображений приличия надо держать под верхней одеждой, так еще и не очень гигиенично. К тому же сие веянье моды пришло не снизу, от народа, а было навязано сверху производителями одежды. Им невыгодно, чтоб человек ходил в одних джинсах, пока они не потеряют товарный вид. Им надо, чтоб сегодня ты купил штаны с высокой талией и трусы с тонкой резинкой, завтра — штаны с низкой талией и трусы с толстой резинкой, а послезавтра — снова с высокой и тонкой. Вот и сгоняют людей как стадо баранов под знамена "моды", которая, как известно, очень быстротечна и, как всякое искусство, требует жертв.
— И что?
— Как что? Тебе не нравится? — кажется, она удивилась.
Если бы всего предыдущего обмена любезностями не было, я бы, наверное, покривил душой и сказал бы ей именно то, что она хочет услышать, но сейчас мне было уже просто противно. Да и не люблю я, когда предсказывают мою следующую реакцию. И даже если кто-то угадывает, часто делаю наоборот. Назло.
— Нет, не нравится.
— Как? — теперь е удивление было явным и неприкрытым.
— Да так. Ты явно не сто долларов, чтоб всем нравиться, — про себя я улыбнулся невольному каламбуру.
— Да я, да ты… Ты такой же козел, как и они. И поведешь себя так же при случае.
— Опять же интересно, почему тебе, такой красивой, умной и богатой, одни козлы встречаются? И кстати, как и при каком случае себя вели те товарищи, что смогли доставить тебе удовольствие, как я понимаю, но все равно остались козлами.
— А так, — пропустила она очередную шпильку мимо ушей. — Что если им пообещать тачку подарить или с собой на Гавайи пообещать взять, то они по грязному полу на брюхе ползать будут и ноги мне целовать взасос.
— Действительно, козлы. Но смею тебя уверить, не все мужчины такие.
— Все. У каждого есть своя цена.
— Расхожее заблуждение. Есть люди, которые определенные вещи не будут делать ни за какие деньги и блага.
— Будут, будут, еще как будут. И ты будешь.
— Ну не знаю, я, честно говоря, не могу себе даже представить, что мне можно предложить, чтобы я сейчас упал на брюхо и стал целовать тебе ноги.
— Не можешь? А так? — она достала из сумочки ключи с брелком в виде знаменитой трехлучевой звезды в круге и небрежно бросила их на стол. — Давай, поцелуешь — и машина твоя.
Я хмыкнул.
— Ну, во-вторых, это вовсе не факт, что она останется моей, даже если я сейчас ключи заберу. Там ведь бумаги надо подписывать, дарственную оформлять. А так ты завтра передумаешь, заявишь, что я ее угнал. И сидеть мне потом лет пять. А во-первых… Знаешь, я себе подержанный "жигуль" могу хоть завтра купить, а на приличную иномарку мне надо год серьезно поработать, и все. А если я сейчас тебе ноги целовать брошусь, то позору будет на всю жизнь. Незабываемого. Стоит ли овчинка свеч, а игра выделки? Да и вообще, — я понимал что говорить этого не стоит, но остановиться было уже очень трудно. — Наверное, я способен поцеловать женскую туфлю, но это должна быть не такая обстановка, не такая женщина… А ТАКАЯ… В общем, не здесь и не ты.
— Ах ты щенок, — что за манера у старлеток, как чуть что не по ним, сразу называть меня щенком, завидуют, что я хорошо и молодо выгляжу, что ли? — Да я тебя… Да я сейчас "мальчикам" позвоню, они приедут так тебя отделают, что точно на всю жизнь запомнишь. Костями срать будешь! — ого, какой слог, — С катетером в мочевом пузыре… В инвалидной коляске будешь по газонам рассекать! Бога молить будешь, чтоб дал поскорее сдохнуть!!!
— Тише, на нас оглядываются уже, — произнес я в полголоса, хотя понимал, что пытаться ее как-то урезонивать уже бесполезно.
— Ладно, слушай, — неожиданно успокоилась она, — ты извини у меня сегодня настроение ни к черту. На душе так погано.
— Угу, я вижу.
— Ты не сердишься? Не сердись на меня ладно, я знаю, я такая стерва бываю временами. Мне от этого так плохо.
— Ты хочешь сказать, что я тебя еще и пожалеть должен? Знаешь, в таком случае у меня есть отличный рецепт от таких вот поганых настроений. Догадываешься какой?
— Нет, какой?
Я посмотрел в ее широко открытые, без всяких признаков понимания глаза и тяжело вздохнул.
— Мда, пойду ка я пожалуй, прощай — я поднялся и коротко кивнув, хорошо хоть каблуками не щелкнул, хотя обстановка надо сказать располагала, направился к выходу. Прошел мимо молодого человека в белоснежной исподней рубахе, защитного цвета галифе и запыленных сапогах, который на сцене танцем выражал ту же тоску по родине, о которой давеча пел прилизанный. Двигался он неплохо, но в отблесках стриптизного шеста пафос его танца тонул и растворялся до полной не читаемости.
— Стой! Стой, я сказала! Пойдешь, когда я разрешу — официант одним профессиональным взглядом оценил обстановку и тут же потерял к нам всякий интерес.
Ага, щас тебе, разбежалась. Вернее разбежался. Вернее остановился, — думал я идя по проходу, ощущая между лопаток ее горящий неприязнью взгляд и стараясь не слишком ускорять шаг, чтоб сохранить хоть видимость организованного отступления. Ну эту психованную нафиг. Такая и правда может вызвонить отморозков каких-нибудь с бейсбольными битами.
Собственно, не первый раз уже такие разговоры я слышу и не первый раз сам участвую, но привыкнуть никак не могу. Не к тому, что большие деньги лучше человека не делают, это то уже притча... Меня другое смущает. Смущает странное женское желанию раздавить и унизить человека, который повел себя не так, как ей того бы хотелось. У мужчин, в среднем, оно как-то легче. Ну, отказали, не предпочли… Среднестатистический мужик хмыкает и отправляется на новые поиски, со словами «ничего, сейчас другую найдем». А у женщин красной нитью в налитых кровью зрачках читается "он меня не оценил, значит, жить не достоин. Но прежде чем умереть в муках, должен как следует попресмыкаться и прощения попросить".
Кстати, особенно сильно эта черта проявляется, когда дело между женщинами доходит до рукопашной. Жуткое зрелище. Просто кошачья драка с визгами, писками, кровью и членовредительством. У мужчин оно как-то проще. Добрее. Дал противнику в морду, тот с катушек слетел — инцидент считается исчерпанным. Даже подняться помогут. И отряхнут. И даже, может быть, выпьют потом вместе, если дело серьезных вопросов не касалось. А если одна женщина дорывается до избиения другой, она почему-то старается нанести как можно больше увечий и повреждений и как можно сильнее унизить. Втоптать в грязь, переломать каблуком пальцы, вырвать волосы и выцарапать глаза. Одно время мне казалось, что такой дуализм между мужчинами и женщинами наблюдается потому, что мужики могут по пустякам сцепляться, а женщине, чтоб другой такой же женщине фонарь под глаз повесить серьезный, очень серьезный повод нужен. Но вспомнил детство, когда одна девушка выбила другой челюсть, за то, что когда была дежурной в столовую ее не пустила. А другая расцарапала лицо подруге, которая не ей кофточку какую-то на дискотеку поносить не дала и от этой мысли отказался. И даже деньги, которые человека лучше обычно не делают, тут особого значения не имеют. С одинаковым остервенением мутузят друг друга и нищенки у метро, и новорусские дамы в модном салоне. Хотя градация от нищенок к дамам тут весьма условна, у многих нищенок "пасущихся" возле метро образование и воспитание получше, чем у тех дам. Тут не в достатке дело, не в деньгах. Тут глубже. На уровне инстинктов, должно быть.
Хотя в данном конкретном случае не от инстинктов все, а от комплексов. Возможно, она совсем недавно разбогатела, а до этого ее в школе дразнили или на родном заводе чморили за потрепанную курточку из секонд-хэнда и отечественные кроссовки на все случаи жизни, с народа станется. Вот и самоутверждается, мстит другим за свои прошлые обиды.
Говорят, это рано или поздно проходит. Может, встреть я ее на пару лет позже, я бы нашел в ней интересного собеседника, а то и женщину во всех смыслах этого слова. Но то через пару лет, а сейчас надо делать ноги. Подальше и побыстрее.
Кириллов Кирилл
С делом мы быстро разобрались, и человек, затащивший меня в это богоугодное заведение, вскочил, кинул на стол несколько тысячных бумажек и, махнув на прощание рукой, умчал на какую-то другую стрелку. А я так и остался за столиком в дальнем темном углу. Себя показывать особого желания не было, а вот на других посмотреть, послушать было интересно, ибо контингент подобрался занимательный. Золотая стародеж. Тематическая вечеринка "Для тех, кому за тридцать рублей чашку кофе не престижно", совмещенная с модным показом и модным о себе рассказом. Посетители не сидели за столиками, они выставлялись. Принимали картинные позы для того чтоб наилучшим образом подчеркнуть богатство и эксклюзивность гардероба. Изгибали шеи так, чтоб в неярком свете софитов блеснули дорогим сережки или ожерелье. Выставляли в проход ноги, чтоб все желающие могли полюбоваться новыми ботинками ручной работы. Немногочисленные рассказы же в основном касались мест пребывания и отдохновения (чем дальше и южнее, тем громче и шире в движениях) или были посвящены перемыванию костей общим знакомым.
За соседним столиком одиноко накачивалась «Мартини» блондинка неопределенно преклонных лет. Даже на общем довольно ярком фоне она обращала на себя внимание невообразимо модным, обтягивающим джинсовым костюмом с меховой оторочкой, последней моделью «Верту» на столе и большим, прямо-таки избыточным количеством блестящих побрякушек на единицу площади тела. Дама явно кого-то ожидала. На мой вкус, даже слишком явно. Она крутила головой, вздыхала, заламывала тонкие пальцы и делала это так мелодраматично, что любому более-менее внимательному наблюдателю с первой секунды становилось ясно, что этот ожидаемый принц существует только в ее воображении.
Иногда она томно вздыхала и периодически прикуривала тонкую сигаретку от изящной золотой зажигалки. При этом рукав ее крутки сползал, и миру являлись изящные дамские часики, циферблат которых был оправлен в крупные брильянты. Возможно, вся эта показуха только и имела целью продемонстрировать миру это очевидно свежее приобретение. Если так, то успех эта затея имела. Окрестные дамы то и дело бросали украдкой, а то и вполне откровенно, взгляды на дочерна пропеченное солярием запястье, перевитое тонкой работы браслетом.
В достаточной мере понаблюдав за контингентом и несколько пресытившись витавшим в воздухе гламуром, я подозвал официанта (в чем прелесть таких заведений, официанты там летают как бабочки, а не ползают как зимние мухи), расплатился и направился к выходу. Проходя мимо столика той дамы я, как ни банально это звучит, был ухвачен за рукав кожаной куртки. И как раз той самой рукой, с запястья которой лишний раз на весь зал блеснули камешками пресловутые часики.
— Молодой человек, составьте женщине компанию, — произнесла она.
Не сказать, чтоб от этого предложения в зобу дыханье сперло, но оно меня определенно порадовало и даже слегка польстило. Такие, понимаешь, роскошные женщины внимание обращают.
— С удовольствием, — произнес я, с улыбкой опускаясь на табурет и судорожно пересчитывая в уме оставшуюся наличность.
— Ты здесь нечасто бываешь, — сходу перешла она на «ты», чуть грассируя низким хрипловатым контральто. — И на обычных посетителей не очень похож.
— Я тут вообще первый раз, — улыбнулся я. — Знакомый по делу зазвал. В обычной жизни я предпочитаю менее пафосные места.
— Что так? — ничего такого, но что-то в ее тоне мне не понравилось. Некоторое просквозившее высокомерие, наверное.
«Не потому что денег мало, вообще не почему», процитировал я про себя Михаила Щербакова. Просто больше люблю небольшие уютные кафешки. А пыльные пальмы, тяжелые театральные гардины и кордебалет между столиков меня слегка угнетают.
— Да так. Не почему. Просто... — промямлил я.
— Студенческий стиль? — высокомерия в ее голосе стало чуть больше и даже, кажется, презрение прорезалось.
Хм, неприятно как-то. Я уже начал жалеть, что согласился опустить зад на этот стул. Еще минуты не прошло, а в разговоре уже появилась какая-то напряженность. Да и вообще что за тон? Что за обращение?
— В конце концов, стиль — это не так важно, главное чтоб он вообще был, — как можно более примирительно пробурчал я. — А джинсы, кожаная куртка и уютное кафе ничуть не хуже чем костюм от Армани, «Мерседес» и дорогой ресторан.
— А если я скажу, что у меня помада губная стоит столько же, сколько твоя кожаная куртка, неужели тебе обидно не будет?
Уже сказала, подумал я про себя, глядя в ее пустые глаза с застывшей в них тоской, и прислушался к заворочавшемуся внутри глухому раздражению. Во-первых, в какой деревне ее воспитывали? В приличном обществе все-таки не принято вот так в открытую деньгами хвастаться, чай не середина девяностых. Во-вторых, откуда ты знаешь, сколько я зарабатываю, может быть, не меньше тебя? И позволить себе могу не меньше, а курточка за двести баксов… Я ее просто люблю, так же, как Лев Николаевич Толстой любил свою толстовку, хотя и был графом и известным писателем. В-третьих, сама ли ты те бабки заработала и если заработала, то каким местом? А в-четвертых… А в-четвертых действительно обидно, что какое-то чмо облезлое может себе позволить выкинуть двести баксов на помаду, а ты… Вот ведь как смешно устроен человек, чуть его задели, и уже задевший не симпатичная и, чего уж там греха таить, привлекательная женщина, а чмо облезлое.
— Да нет, не очень. Хотя, конечно, немного будет, — решил я во всем честно признаться. — Мораль и традиции в нашем обществе таковы что мужчине стыдно быть беднее женщины.
— Ну вот и заткнись.
—Да не вопрос, могу даже совсем уйти.
— Подожди, — ее тонкая рука снова легла на мой рукав. — Мне так одиноко. Никто меня не понимает, все мужики… Ах, да что там, — она безнадежно махнула свободной от удержания меня рукой в пространство.
Конечно, подумал я, с таким-то характером и отношением к жизни с тобой только слепоглухонемой паралитик рядом быть может, да и то потому, что сам уйти не в силах.
— Вот и я думаю, и чего это такая красивая и богатая — я сделал ударение на этом слове — проводит время в гордом одиночестве?
— Не твое собачье дело!
Упс!!! Интересно, она по жизни такая хамка, или только сегодня накатило? Но я, кажется, тоже был на высоте, попал в очень больное место.
— О чем с тобой вообще можно разговаривать, у тебя, небось, даже машины нет? — окрысилась она.
— А ты, конечно, считаешь, что счастье заключается именно в обладании машиной? Или виллой на Лазурном берегу? Или лимоном баксов?
— А в чем? В шалаше без порток, зато с любимой?
— Зачем такие крайности? Жизнь должна быть достойной. Дети не должны ходить в одних брюках в школу и на прогулку и неделями выпрашивать новую игрушку, потому что их папа на это заработать не смог. Жена не должна выбирать, что ей купить, фруктов к столу или новую тушь, но зачем человеку деньги, которые он потратить все равно не сможет. Ведь это же сколько душевных и физических сил уходит на сохранение этого капитала? Не понимаю я людей, добровольно становящихся заложником больших денег.
— Ну, я-то у них не заложница.
— Значит, ты их сама и не зарабатывала. Небось, наследство после безвременно убиенного мужа. Или папик какой денег дает…
— Да какая разница, главное, что я на них могу купить все.
— Все?
— Все. И красоту, и уважение, и дорогие украшения, и съездить могу куда хочу и вообще…
Я снова посмотрел в ее холодные пустые глаза и снова не обнаружил там признаков обещанного счастья.
— И ты этим счастлива? — на всякий случай усомнился я.
— Конечно. Я ведь все могу.
— Все то оно, конечно, все, но до моего появления ты сидела здесь одна, и тебе это явно не очень нравилось.
— Ну и что, я в любой момент могу получить все что захочу. Вот тебя, например. Я захотела, и ты тут.
— Получить не трудно, удержать гораздо труднее. Я ведь могу в любой момент встать и уйти.
— А я тебя могу не пустить.
— Это как, интересно?
— Могу, просто держать тебя за рукав, и ты никуда не уйдешь.
Я резко вывернул руку, от чего ее пальцы соскользнули с черной гладкой кожи и прежде чем она успела вернуть их на прежнее место, я запихнул руки в карманы. Теперь между нами был стол. Она несколько опешила в первый момент, но потом, видимо, сочла это игрой.
— Могу тебя очаровать — вот так, например, — она слегка выгнула спину, от чего ее джинсовый жакет приподнялся, и в образовавшемся между ним и джинсами просвете мелькнул сначала загорелый живот, а потом чуть дряблое бедро с тонкой белой полоской трусиков.
Ну не знаю, может быть, кого трусы наружу и возбуждают, но мне это кажется не очень сексуальным. Все-таки трусы это нижнее белье и его мало того, что из соображений приличия надо держать под верхней одеждой, так еще и не очень гигиенично. К тому же сие веянье моды пришло не снизу, от народа, а было навязано сверху производителями одежды. Им невыгодно, чтоб человек ходил в одних джинсах, пока они не потеряют товарный вид. Им надо, чтоб сегодня ты купил штаны с высокой талией и трусы с тонкой резинкой, завтра — штаны с низкой талией и трусы с толстой резинкой, а послезавтра — снова с высокой и тонкой. Вот и сгоняют людей как стадо баранов под знамена "моды", которая, как известно, очень быстротечна и, как всякое искусство, требует жертв.
— И что?
— Как что? Тебе не нравится? — кажется, она удивилась.
Если бы всего предыдущего обмена любезностями не было, я бы, наверное, покривил душой и сказал бы ей именно то, что она хочет услышать, но сейчас мне было уже просто противно. Да и не люблю я, когда предсказывают мою следующую реакцию. И даже если кто-то угадывает, часто делаю наоборот. Назло.
— Нет, не нравится.
— Как? — теперь е удивление было явным и неприкрытым.
— Да так. Ты явно не сто долларов, чтоб всем нравиться, — про себя я улыбнулся невольному каламбуру.
— Да я, да ты… Ты такой же козел, как и они. И поведешь себя так же при случае.
— Опять же интересно, почему тебе, такой красивой, умной и богатой, одни козлы встречаются? И кстати, как и при каком случае себя вели те товарищи, что смогли доставить тебе удовольствие, как я понимаю, но все равно остались козлами.
— А так, — пропустила она очередную шпильку мимо ушей. — Что если им пообещать тачку подарить или с собой на Гавайи пообещать взять, то они по грязному полу на брюхе ползать будут и ноги мне целовать взасос.
— Действительно, козлы. Но смею тебя уверить, не все мужчины такие.
— Все. У каждого есть своя цена.
— Расхожее заблуждение. Есть люди, которые определенные вещи не будут делать ни за какие деньги и блага.
— Будут, будут, еще как будут. И ты будешь.
— Ну не знаю, я, честно говоря, не могу себе даже представить, что мне можно предложить, чтобы я сейчас упал на брюхо и стал целовать тебе ноги.
— Не можешь? А так? — она достала из сумочки ключи с брелком в виде знаменитой трехлучевой звезды в круге и небрежно бросила их на стол. — Давай, поцелуешь — и машина твоя.
Я хмыкнул.
— Ну, во-вторых, это вовсе не факт, что она останется моей, даже если я сейчас ключи заберу. Там ведь бумаги надо подписывать, дарственную оформлять. А так ты завтра передумаешь, заявишь, что я ее угнал. И сидеть мне потом лет пять. А во-первых… Знаешь, я себе подержанный "жигуль" могу хоть завтра купить, а на приличную иномарку мне надо год серьезно поработать, и все. А если я сейчас тебе ноги целовать брошусь, то позору будет на всю жизнь. Незабываемого. Стоит ли овчинка свеч, а игра выделки? Да и вообще, — я понимал что говорить этого не стоит, но остановиться было уже очень трудно. — Наверное, я способен поцеловать женскую туфлю, но это должна быть не такая обстановка, не такая женщина… А ТАКАЯ… В общем, не здесь и не ты.
— Ах ты щенок, — что за манера у старлеток, как чуть что не по ним, сразу называть меня щенком, завидуют, что я хорошо и молодо выгляжу, что ли? — Да я тебя… Да я сейчас "мальчикам" позвоню, они приедут так тебя отделают, что точно на всю жизнь запомнишь. Костями срать будешь! — ого, какой слог, — С катетером в мочевом пузыре… В инвалидной коляске будешь по газонам рассекать! Бога молить будешь, чтоб дал поскорее сдохнуть!!!
— Тише, на нас оглядываются уже, — произнес я в полголоса, хотя понимал, что пытаться ее как-то урезонивать уже бесполезно.
— Ладно, слушай, — неожиданно успокоилась она, — ты извини у меня сегодня настроение ни к черту. На душе так погано.
— Угу, я вижу.
— Ты не сердишься? Не сердись на меня ладно, я знаю, я такая стерва бываю временами. Мне от этого так плохо.
— Ты хочешь сказать, что я тебя еще и пожалеть должен? Знаешь, в таком случае у меня есть отличный рецепт от таких вот поганых настроений. Догадываешься какой?
— Нет, какой?
Я посмотрел в ее широко открытые, без всяких признаков понимания глаза и тяжело вздохнул.
— Мда, пойду ка я пожалуй, прощай — я поднялся и коротко кивнув, хорошо хоть каблуками не щелкнул, хотя обстановка надо сказать располагала, направился к выходу. Прошел мимо молодого человека в белоснежной исподней рубахе, защитного цвета галифе и запыленных сапогах, который на сцене танцем выражал ту же тоску по родине, о которой давеча пел прилизанный. Двигался он неплохо, но в отблесках стриптизного шеста пафос его танца тонул и растворялся до полной не читаемости.
— Стой! Стой, я сказала! Пойдешь, когда я разрешу — официант одним профессиональным взглядом оценил обстановку и тут же потерял к нам всякий интерес.
Ага, щас тебе, разбежалась. Вернее разбежался. Вернее остановился, — думал я идя по проходу, ощущая между лопаток ее горящий неприязнью взгляд и стараясь не слишком ускорять шаг, чтоб сохранить хоть видимость организованного отступления. Ну эту психованную нафиг. Такая и правда может вызвонить отморозков каких-нибудь с бейсбольными битами.
Собственно, не первый раз уже такие разговоры я слышу и не первый раз сам участвую, но привыкнуть никак не могу. Не к тому, что большие деньги лучше человека не делают, это то уже притча... Меня другое смущает. Смущает странное женское желанию раздавить и унизить человека, который повел себя не так, как ей того бы хотелось. У мужчин, в среднем, оно как-то легче. Ну, отказали, не предпочли… Среднестатистический мужик хмыкает и отправляется на новые поиски, со словами «ничего, сейчас другую найдем». А у женщин красной нитью в налитых кровью зрачках читается "он меня не оценил, значит, жить не достоин. Но прежде чем умереть в муках, должен как следует попресмыкаться и прощения попросить".
Кстати, особенно сильно эта черта проявляется, когда дело между женщинами доходит до рукопашной. Жуткое зрелище. Просто кошачья драка с визгами, писками, кровью и членовредительством. У мужчин оно как-то проще. Добрее. Дал противнику в морду, тот с катушек слетел — инцидент считается исчерпанным. Даже подняться помогут. И отряхнут. И даже, может быть, выпьют потом вместе, если дело серьезных вопросов не касалось. А если одна женщина дорывается до избиения другой, она почему-то старается нанести как можно больше увечий и повреждений и как можно сильнее унизить. Втоптать в грязь, переломать каблуком пальцы, вырвать волосы и выцарапать глаза. Одно время мне казалось, что такой дуализм между мужчинами и женщинами наблюдается потому, что мужики могут по пустякам сцепляться, а женщине, чтоб другой такой же женщине фонарь под глаз повесить серьезный, очень серьезный повод нужен. Но вспомнил детство, когда одна девушка выбила другой челюсть, за то, что когда была дежурной в столовую ее не пустила. А другая расцарапала лицо подруге, которая не ей кофточку какую-то на дискотеку поносить не дала и от этой мысли отказался. И даже деньги, которые человека лучше обычно не делают, тут особого значения не имеют. С одинаковым остервенением мутузят друг друга и нищенки у метро, и новорусские дамы в модном салоне. Хотя градация от нищенок к дамам тут весьма условна, у многих нищенок "пасущихся" возле метро образование и воспитание получше, чем у тех дам. Тут не в достатке дело, не в деньгах. Тут глубже. На уровне инстинктов, должно быть.
Хотя в данном конкретном случае не от инстинктов все, а от комплексов. Возможно, она совсем недавно разбогатела, а до этого ее в школе дразнили или на родном заводе чморили за потрепанную курточку из секонд-хэнда и отечественные кроссовки на все случаи жизни, с народа станется. Вот и самоутверждается, мстит другим за свои прошлые обиды.
Говорят, это рано или поздно проходит. Может, встреть я ее на пару лет позже, я бы нашел в ней интересного собеседника, а то и женщину во всех смыслах этого слова. Но то через пару лет, а сейчас надо делать ноги. Подальше и побыстрее.
Кириллов Кирилл
#10 Отправлено 11 Ноябрь 2009 - 18:32
нискажуктоя
" печальней нет девушки, чем та, что в красном облегающем платье, в красных туфлях на шпильке и с бокалом мартини..."
ps
предлагаю, если никто не возражает.. ,сюда заносить понравившие цитаты "про любовь" из ...книг, фильмов
для обсуждения
ps
предлагаю, если никто не возражает.. ,сюда заносить понравившие цитаты "про любовь" из ...книг, фильмов
для обсуждения
Счастье- это когда желаемое совпадает с неизбежным.
#11 Отправлено 22 Январь 2010 - 09:19
участник
Цитата из фильма "Достучаться до небес": "На небе только и разговоров, что о море. И о закате. Там говорят о том, как чертовски здорово наблюдать за огромным огненным шаром, как он тает в волнах и еле видимый свет, словно от свечи, горит где-то в глубине…"
Дождь не может идти вечно....
#12 Отправлено 07 Март 2010 - 00:58
участник
Domovenok (22 Январь 2010 - 09:19) писал:
Цитата из фильма "Достучаться до небес": "На небе только и разговоров, что о море. И о закате. Там говорят о том, как чертовски здорово наблюдать за огромным огненным шаром, как он тает в волнах и еле видимый свет, словно от свечи, горит где-то в глубине…"
Скачать в Word
Количество пользователей, читающих эту тему: 1
0 пользователей, 1 гостей, 0 скрытых пользователей
наверх
Система для сообществ IP.Board
Лицензия зарегистрирована на: Новый Калининград.Ru