Андрей Балдин: «Россия — не страна, а мир, из стран собранный»

— В общем-то, впервые. Я бывал здесь когда-то мальчиком, но почти ничего не помню. Мы с родителями путешествовали по Прибалтике и заехали в Калининград. Сейчас города пока практически не видел, два часа назад прилетел. Жду, пока будет время осмотреться. Я архитектор, мы люди умом тяжелые, статичные, — поэтому нам нужно сначала оглядеться, а потом выводы делать.

— Конечно, поменялась история — значит, должен измениться язык. Если все будет более или менее ровно, язык вокруг этого поворота истории начнет как-то клубиться, задавать самому себе какие-то вопросы, сам себя как-то по-другому разглядывать. И должна появиться какая-то балтийская речь, текст, основанный на том, что здесь есть очень серьезный немецкий культурный слой.

— А вдруг он о себе напомнит. У вас здесь есть какие-нибудь немецкие школы? Или вы в это стараетесь не играть?

— Это неправильно. Но, видимо, это просто оборона. Хотя язык никогда ни в чем не виноват. Надо видеть прошлое, загораживаться от него бессмысленно. Вам сюда впаяли градостроительный проект, видимо, 1970-х годов — и растолкали все, что здесь было. Сейчас нужно оглядываться, внимательно смотреть, чтобы представить себе, какая здесь раньше была конструкция пространства. Это важно. Не для того, чтобы восстанавливать чью-то власть. Речь идет о диалоге культур, который только и может быть продуктивным.

— Это слишком прямая связь. Нужно постоянно искать какой-то образ. Мне сложно пока что-то советовать, поэтому я исхожу из общих представлений. Здесь другая земля, — я увидел по дороге из аэропорта — этакая квазиголландия, земля очень плоская, это занятно. А, кстати, голландцы — лучшие архитекторы, они свою землю наполовину сами создали. Здесь «голландский» чертеж хорошо виден, это ваше достояние — море, плоский, заранее черченый пейзаж, — от этого можно плясать и находить какие-то новые идеи.

— В Спасское-Лутовиново (усадьба матери Тургенева, ныне музей-заповедник в Орловской области — прим. «Нового Калининграда.Ru»), потому что занят Тургеневым. В один журнал обещал дать текст, который, к сожалению, буксует из-за всякой суеты. В 40-х годах XIX века родилось то, что мы сейчас называем современной русской прозой. Пушкин все-таки еще ставил опыты, тогда проза была стихией языка, не совсем вошедшей в свои берега. А в 40-е годы произошло нечто очень важное — вспышка, взрыв, когда почти одновременно явилась вся компания — Тургенев, Толстой, Достоевский.

— Гоголь как раз тогда ушел, написав все свои покаянные письма, «Избранные места из переписки с друзьями» — и это, кстати, спровоцировало все молодое поколение на поиск «нового Гоголя». Это нужно было обязательно сделать, на это настраивал Белинский, которому они все тогда очень верили. Гоголь ушел демонстративно, он написал — извините за канцеляризм — заявление об уходе, хотя еще прожил до 1852 года. На его замену выдвинулась целая плеяда совершенно фантастических авторов новой школы, по сути — первый выпуск постпушкинской школы: затеянный в 1825 году новый образовательный проект, к которому Пушкина также привлекали, дал первых выпускников. В 1846-м Тургенев начинает «Записки охотника», в 1847-м выходят «Бедные люди» Достоевского, Толстой помоложе — он появился в 1852-м. Что очень важно — все это случилось перед Крымской войной, Россию пока еще не ударило по голове, не подкосило это поражение. Авторы еще были полны оптимизма, они были большими проектировщиками, в том числе, и Тургенев. Толстой в войну уже думал и писал активно, а в 1846-м он начинает учебу в Казанском университете, что-то пишет про себя на каких-то листках и прячет под подушку, хотя вспыхивает только в 1852-м, когда выходит его «Детство».

— В 40-х годах для Тургенева все складывается довольно драматически: около 45-го года он решает вообще оставить литературу, так как его первые опыты — пьесы, многоговорливые стихи, — несмотря на относительный успех, ему самому не очень нравились. И вдруг в 46-м он находит на той самой говорящей карте России какую-то странную зацепку, понимает, что в этом месте он споткнулся — но почему? Всякий, кто переезжал из Болховского уезда в Жиздринский, знает, что мужики в этих уездах поразительно отличаются друг от друга. В Болховском — орловские, в Жиздринском — калужские. Это правда — Тургенев увидел важнейшую внутреннюю границу России: с одной стороны — московская земля, восточная, с другой стороны — западная, литовская. Тургенев из лутовиновского рода богатых землевладельцев, его империя была дробная, но огромная. В своих охотничьих хождениях, перебираясь с одного своего — что очень важно! — пятачка на другой, из своих центральных владений шествуя на запад, он вдруг понимает, что зашел в другую страну. Он пишет об этом «Хорь и Калиныч», первый из рассказов «Записок охотника». Свершилось чудо, Белинский и Панаев сразу схватились — и рассказ появился в первом выпуске восстановленного «Современника». Россия, оказывается, имеет внутренние языковые границы, Россия — больше, чем одна страна, и только переход из одной России в другую делает человека великим писателем. Река Жиздра — важнейшая граница, я много раз ее пересекал в своих толстовских путешествиях…

Вот вам литературная карта. Она драматична и показывает, насколько сложное под нами культурное одеяло. У Тургенева в другой стране — в Калужской губернии — было семь маленьких деревень. Он просто задал себе вопрос, пробежала какая-то искра — и понял, что надо исследовать Россию, этот большой сложный мир. Поощряемый Белинским, он бросается в эту тему. Успех был необыкновенный! 1847-й год, первый выпуск «Современника»… Там же была опубликована и большая поэма Тургенева под названием «Деревня», никому не нужная, многословная, многоформная и, в общем-то, довольно нелепая. И совсем рядом — маленькое стихотворение Некрасова «Что ты жадно глядишь на дорогу…», которое Тургенева как поэта буквально топит. Кстати, он еще и поэтому хотел уходить из литературы — понимал, что одного поэта Некрасова для России достаточно. Но, слава Богу, Тургенев был очень умен — и его спас «Хорь и Калиныч», маленький рассказик с какими-то насмешками, политическими нелепостями (например, он потом вычеркнул, что Хорь похож на Гегеля, а Калиныч на Шиллера)…

Всего лишь какой-то маленький участочек на карте — и в этом месте рождается новая проза: русский мир удвоился — значит, ему нужно бОльшее слово, бОльшие идеи. Для нас «Записки охотника» — это какая-то блаженная, детская констатация факта. Ничего подобного!.. После «Хорь и Калиныча» Тургенев вдруг решает реализовать программу «нового Гоголя» — и начинает навешивать череду каких-то гоголевских типов: Татьяна Борисовна и ее племянник, два помещика и т. д. — этакая постгоголевщина. Он даже как будто забывает о своем первом вопросе: что такое Россия, если она оказывается удвоенной, — но потом возвращается, уже в серьезных, больших вещах того же цикла — в «Бежином луге», в «Касьяне», в «Певцах». Два певца, один орловский — Турок-Яшка, из правой половины русского мира, — а другой — калужский, безымянный «рядчик с Жиздры», хорошо поет, но не наш. «Певцы» показывают, что Тургенев всегда помнил о первом своем вопросе, но так и не смог на него ответить. Нельзя забывать, что все эти тексты — предвоенные, с учетом того, что мы победим. «Певцы» — по сути, рассказ о войне, о том, как мы победим Европу, потому что поем лучше. Все это вдребезги разбилось о крымское поражение России. И спустя 10 лет после «Хорь и Калиныча» Тургенев пишет: я признаю свое поражение. Он не смог осуществить проект новой литературной карты России, нового описания удвоенной страны, состоящей из двух разноговорящих стран. Но проект был — и была попытка…

Вот этим я сейчас и занят. Я там был и еще раз поеду, обязательно буду с этим разбираться. Мы о Тургеневе знаем только какую-то гладкую классическую поверхность. На самом деле там ямы, столкновения, какие-то режущие, настоящие, большие вопросы — и только поэтому получается настоящий большой текст. Карта провоцирует на создание адекватного произведения.

— Андрей Битов — великий путешественник. Как писатель возник на движении по самым разным местам бывшего Советского Союза. Он начал с книги «Семь путешествий», я с ней тоже ездил, в частности, по Армении. Битов понимает, насколько важна разность потенциалов. Со своим талантом сложного текста он прекрасно ориентируется в этом разнотекстии и подпитывается от него.

— Я сейчас начну называть своих друзей. На мой взгляд, очень интересный писатель Владислав Отрошенко. Он донской казак, четко знает, где родился, и поэтому свою карту мира разворачивает очень грамотно. Это видящий эссеист — причем, блестящий. Кстати, у него есть целая гоголиана («Гоголь и Гоголь» — прим. «Нового Калининграда.Ru»), Гоголь — его автор, степной.

Василий Голованов, сын журналиста Ярослава Голованова, — совершенно самостоятельный, яркий художник. Он забрасывает себя в какие-то реальные обстоятельства на карте. Сейчас объезжает кругом Каспийское море — недавно был в Иране, с Туркменией, правда, у него не клеится, — и пишет огромную книгу, даже не книгу, а проект — «Тотальная география Каспийского моря». Конечно, для него чрезвычайно важно, что происходит на Кавказе. И пишет он очень больно. Это человек, который выводит свой текст из заинтересованного, умного, драматического путешествия.

В Москве есть Рустам Рахматуллин (российский писатель, эссеист, москвовед, культуролог — прим. «Нового Калининграда.Ru»). Все это мои друзья, мне легко и приятно хвалить своих, хотя у них непростые тексты. Традиция никуда не денется. Даже не думая об этом, авторы все равно будут двигаться — как на некий магнит — туда, где им пишется. А пишется там, где грибы растут, на границе леса, на кромке, где зарождается новая жизнь, где заканчивается одно пространство и начинается другое.

— Процесс идет, он очень опасный и драматический, но нельзя говорить о том, что мы на него не можем повлиять. Обязательно нужно влиять, проклеивать эти связи клеем. Я приехал в Калининград — и мы вместе с вами уже влияем. Нужно провоцировать такие путешествия. Центробежные силы очень серьезны. Сахалин вообще куда-то смотрит — не то на Аляску, не то на Австралию, — и это плохо. Я сейчас не о политике говорю, а о культурном процессе, который беднеет, если мы дробимся. Теряя пространство, мы теряем диалог, а большая рыба плавает только в большом аквариуме. Сахалин — чеховская точка, и для меня, например, очень симптоматично, что в Калининград меня пригласила библиотека имени Чехова. Чехов — путешественник, который намеренно, осознанно искал возможности собрать страну словом. Это был очень умный человек, который на Сахалине потерпел жестокое поражение. Хотя все свои попытки он сделал и после возвращения продолжал работать, но самая большая вещь его жизни — это «Остров Сахалин», нами пока еще не разгаданная, не расшифрованная, потому что мы с Чеховым разбежались умом…

Мне кажется, дробление нашего культурного пространства сейчас уже дошло до некоего предела, и нужно думать о новом синтезе — через культуру, через слово. Надо искать любые поводы для разговора, для культурного действия, для встречи. Меня сюда прислал Фонд «Пушкинская библиотека» — один из немногих и очень активных участников этого процесса. У Фонда есть замечательный проект, хотя и названный рискованно, — «Большая книга в провинции». Везде нас встречают, обижаются: мы не провинция. Очень хорошо, что не провинция, есть о чем поговорить. Замечателен такой географический подход к делу, эти поездки важны, они восстанавливают целое, которое мы потеряли. Союз писателей СССР можно ругать сколько угодно, но — так или иначе — географию он в своих руках держал, в том числе, был чеховский маршрут и каждый год писатели ездили на Сахалин. Сейчас все эпизодически, бессистемно: только когда психи вроде меня появляются и начинают орать, что это нужно делать, устраивается поездка. «Пушкинская библиотека» учинила систему таких поездок. Надеюсь, с годами это осядет в каких-то текстах, но и наблюдение само по себе очень важно. Большое спасибо Фонду «Пушкинская библиотека», который поддерживает связи между библиотеками и способствует путешествиям современных русских писателей.

— Я разговаривал со многими людьми — и у всех есть вполне понятная реакция на слова «русская идея», поскольку они уже давно побиты молью, не связаны с чем-то конкретным и т. д. Мне кажется, лексикон надо немного поправить, искать новую лексику — «географическую». Все очень просто: Россия — не страна, а мир, из стран собранный. Надо просто увеличить масштаб восприятия своего же пространства, которое сложнее, чем просто страна. Натягивать на него какие-то национальные колготки бессмысленно — не налезут. Кстати, Антон Павлович это очень прочувствовал. Двигаясь на Сахалин, он понимает, что великоросский язык заканчивается уже где-то на Урале, но все равно тянет, тянет и тянет эти великоросские колготки, до Байкала примерно дотягивает, а потом отпускает — и они закатываются обратно к нам в Московию. Чехов в растерянности, его байкальский текст — несколько писем и заметок — это повесть о большом раздражении, он понимает: что-то не так, привычной одежды (тех самых колготок) здесь уже мало. Он в страшном негодовании буквально перепрыгивает через Байкал и летит через Забайкальскую степь. Какие-то отрезки его пути я повторял и понимаю, что он пишет какую-то ерунду. Совершенно ответственно вам заявляю: Забайкальская степь вовсе не похожа ни на Украину, ни на Швейцарию, это буддистское, преспокойнейшее, очень широкое, прекрасное пространство, для которого просто нужно искать другие слова, другой текст. И Чехов в таком вот состоянии оборванности…

— …да уже без них — и в крайне мрачном расположении духа — двигается по Амуру. В Николаеве он на границе ада, на Сахалине — уже в самом аду. Только оттого, что колготки слезли. Тургенев хотел собрать весь мир, обнаружив некое чудо на границе между Болховом и Жиздрой, а Чехов знает эти места, он был очень внимательным человеком, у всех учился — и за Тургеневым тоже проследил. На Сахалине ему явно чего-то не хватает, но он все же проговаривает привычным ему языком эту странную книгу «Остров Сахалин»…

Было необходимо радикальное обновление языка — и оно приходит, революция 1917-го приносит совершенно другой язык, другой текст. В этом смысле очень важна фигура Хлебникова, вообще нами на понимаемая. Он весь — в поисках другого, большего размера русских слов, — и многое оставил нам в помощь. Сейчас мы в очень плохом состоянии…

— Язык вообще лег, идут повторы, абсолютно неинтересные вещи. Надо просто посмотреть на карту внимательнее — и мы поймем, что не доделали…

В свое время в «Литературной газете» вышел мой текст «Минус книга». О том, что большая, серьезная книга о Дальнем Востоке еще не написана, пока — только книги-катастрофы, книги-обрывы: «Разгром» Фадеева, «Цусима» Новикова-Прибоя, «Дерсу Узала» Арсеньева, «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына… И «Остров Сахалин», очень странная вещь. Может быть, сегодня надо к ней возвратиться — кино, возможно, снять, интернет-проект сделать, прочитать ее по-другому, увидеть те места глазами Чехова. Эта книга оставлена нам как большой эскиз. Она изучена и исследована филологами, но это не тот анализ, о котором мы сейчас разговариваем — и который я хотел бы произвести. Здесь нужен оптический анализ, чтобы видно было. На Сахалине русская культура сталкивается с культурой японской и китайской — не важно, какой именно, назовем ее дальневосточной. Это столкновение завтрашнего дня, а сейчас там происходит что-то очень важное, родится что-то новое…

— Если мы начнем говорить об экспансии, сразу же переведем наш разговор в другую плоскость, где нет выхода. Ну, зачем нам тягаться? Бессмысленно. Эта территория исторически заминирована. Наша беда в том, что, выходя с политическими козырями, мы не выкладываем козырей культурных. Нужно серьезно об этом думать, нужно поворачиваться туда лицом, ездить, смотреть, писать. Может быть, сейчас я скажу вещь, не очень комфортную для Калининграда, но: с Европой мы уже все поделили и выяснили, поэтому здесь, у вас интересно, прежде всего, соотношение русского анклава с немецкой почвой — в этом есть конфликт, трения, занятные ситуации, которые могут привести к каким-то творческим открытиям. Это очень характерная современная калининградская мизансцена, которую нужно понимать и грамотно ею распоряжаться. Но в принципе с Европой нам делить нечего, поскольку мы давно знакомы. Да, интересно разбирать детали, какие-то языковые, писательские ситуации, но это будет разбор уже состоявшейся истории, дополнения, то, чего в силу определенных причин мы раньше не знали. А на Востоке — целина. Мы очень плохо знаем китайскую культуру, а в целом — вообще не знаем. Наш текст о Востоке еще не наговорен, пока — только экзотика и приключения: какие-то мифы да барон Унгер, тысячу раз процитированный. Глубокого диалога пока нет, но когда только начинается история взаимного узнавания, как раз и происходит самое интересное.