Джазмен Давид Голощекин: джаз — не музыка широких масс и никогда ею не будет

— Меня никто не учил джазу — мне это нравилось, и я всеми правдами и неправдами пытался узнать и научиться делать это. Меня за это чуть не выгнали из школы в десятом классе, не хотели выдавать аттестат зрелости за то, что я играл джаз. А так я был паинькой, хорошим парнем — не хулиганил, только джаз играл.

— До конца 70-х годов джаз в Советском Союзе официально не существовал. Не было такого раздела концертной жизни. Опера, классика, эстрада, симфонические концерты были, а слово «джаз» было исключено. И я, работая музыкантом, мог играть только эстрадную музыку, любую джазовую вещь играть было запрещено. Существовал художественный совет, который определял программу, и попробуй я на концерте сыграть хотя бы одну вещь вне ее — меня бы сразу уволили с работы. Вот такое табу было наложено: джаз — не наше искусство, это буржуазная идеология, которая нам не нужна.

— Потом постепенно, за счет того, что прогрессивные люди находились и во власти, появился советский джаз. Я не говорю о первых лицах того времени, но есть, к примеру, замечательный композитор Александр Флярковский, который был замминистра культуры РСФСР, и он сумел каким-то образом партийно-идеологические органы убедить в том, что есть советский джаз. Наверху сказали: «Ну ладно, пускай у нас будет несколько джазовых коллективов в Москве и Ленинграде», — и так появились ансамбли «Аллегро», «Каданс», замечательный пианист Леонид Чижик, а в Ленинграде разрешили работать с джазовой программой «Ленинградскому диксиленду» и моему ансамблю. Но при этом было оговорено: 25% программы — зарубежная музыка, остальная — советская. А до этого времени кроме зуботычин и ударов по голове ничего не было за джаз, и он существовал в андеграунде — так, где-то в студенческой среде. Там, где идеология — там всегда борьба. Это была не наша идеология, но потом постепенно это все, видите, разбилось о каменную стену. В итоге я открыл в 89-м году государственную филармонию джазовой музыки — вот к чему все пришло. Но в ту пору предположить это было невероятно.

— Белого певца от черного легко можно отличить, потому что это другая природа звукоизвлечения, это уже в генах. А что касается трубачей, саксофонистов, пианистов, кого угодно — белые сейчас так играют, что любого черного могут заткнуть за пояс. Я переиграл за 52 года своей музыкальной деятельности с самыми разными людьми и в Америке и в Европе — где угодно, и мне все равно — черный музыкант или белый. Но, как правило, барабанщика музыканты стараются брать себе черного — у них чувство ритма оттуда, из Африки. Хотя и белые есть такие… суперические просто барабанщики, ничуть не хуже, но где-то в подсознании сидит, что черный все равно лучше. Я переиграл с разными, и когда меня спрашивают: «Ты какого музыканта выберешь, белого или черного?», — говорю, что сначала послушаю, как он играет — мне без разницы, какого он цвета. Я и плохих черных музыкантов слышал, могу вам сказать, и даже барабанщиков.

— В 89-м году я первый раз приехал в Штаты с «Ленинградским диксилендом» — у них была проблема с трубачом, и я согласился. Это был официальный тур, через Госконцерт, а я был артистом советского джаза. И я был очень удивлен — я-то думал и жил мечтами и представлениями о том, что в Америке на каждом углу джаз, и каждый человек безумно любит джаз, а наткнулся на стену какую-то и был поражен. После концертов иногда подходили американцы солидного возраста, говорили различные комплименты, и, более того, говорили порой, что я открыл для них джаз. Говорили люди, которые родились в Америке, прожили всю свою жизнь среди джаза, среди великих музыкантов, а я, русский, приехал из ГУЛАГа практически — и вдруг открыл им джаз. Это звучало нелепо, но было не один раз — я и впоследствии встречал таких людей. И выяснилось, что джаз — это небольшая кучка людей, сосредоточенных в нескольких локальных центрах, как и в России.

— Мои преподаватели, которые учили меня классике, наблюдали за мной снисходительно, но они ничего не знали о джазовой музыке. Тот, кто вникал, что же я пытаюсь там делать, импровизировать, тот понимал: «Да у тебя композиторские способности, тебе надо на композиторский факультет идти», — потому что я легко мог импровизировать на какую-то тему классики, которую я играл на скрипке. Мои экзамены в восьмом, девятом, десятом классах кончались так: я играл свой материал, который должен играть — концерт Чайковского, например, — и по мнению экзаменаторов должен был играть его лучше, потому что обладал большим потенциалом. «Ну ладно, на четверку с плюсом ты, конечно, наиграл, но если хочешь получить пятерку, попробуй сымпровизировать на эту тему», — и я с радостью бросал скрипку, садился за фортепьяно, начинал импровизировать, и все эти седовласые профессора были в дичайшем восторге от этого и ставили мне пятерку.

— Все преподаватели наши понятия не имеют, что такое джаз. А потом детей учат, выставляют их на конкурс, а бедные дети черт знает что играют. Потому что преподаватели такие. Ему ж надо рассказать, показать толком и правильно направить, а что он может? Преподаватель ничего не знает. Ноты открывает — «Джаз»: «Играй!» Вот ведь в чем беда. У меня пятьдесят человек на курсе, из них двое-трое серьезно заинтересуются джазом — остальные просто сдают экзамены по программе. Но я спокоен, что они хотя бы элементарно в этом разбираются и не спутают диксиленд с бибопом.

— Сейчас как происходит — я своим студентам преподаю, ставлю какие-то диски, они спрашивают: «Давид Семенович, как это называется?» — записывают, а потом скачивают все в интернете. А раньше я ехал с шестнадцатикилограммовым магнитофоном к какому-то одному человеку в Ленинграде, у которого было двадцать-тридцать пластинок, чтоб переписать что-то. И если удавалось, я был счастлив невероятно.