Без «если» и «но»: режиссер Гудрун Вассерман о «поздней родине»

В рамках IV фестиваля «Территория кино» немецкий режиссер Гудрун Вассерман представила свой второй документальный фильм о Калининградской области «Поздняя родина — архитектурное наследие Черняховска». Главные герои этой работы — те жители Черняховска, которые взяли на себя ответственность за сохранность немецкой архитектуры. О том, что для Гудрун, уроженки Инстербурга, Черняховск значит сегодня, о безусловной любви к месту, которая приходит спустя десятилетия, о принятии истории без «если» и «но», едином историческом времени, и о том, чем ностальгия Гудрун отличается от ностальгии обыкновенного немецкого туриста — в специальном интервью «Афиши Нового Калининграда. u».

— Гудрун, вам было десять лет, когда вы со своей семьей покинули Восточную Пруссию?

— Да, но, несмотря на это, у меня осталось много воспоминаний о детстве. Наш дом в Инстербурге был на улице, которая тогда называлась Гинденбургштрассе, теперь это улица Ленина. У моего отца был детский врачебный кабинет. Тебе десять лет, и ты хорошо помнишь все улицы, тропинки, дворы, где магазин с продуктами, где аптека, а на каком углу стоит мороженщик, у которого покупают мороженое все дети.

— А как проходил ваш отъезд из Восточной Пруссии?

— Я бы назвала это не отъездом, а бегством. Мы спасались от наступления Красной Армии, все понимали — что-то происходит, но не понимали, что именно, и никто из нас не мог представить, что случится, когда Красная Армия войдет в город. Мы уехали из Черняховска гораздо позже многих других жителей, в октябре 1944 года, и я помню, что город стоял той осенью уже практически пустой. Наш отец был на фронте. И моя мама, и мы вместе с ней, семеро детей, поехали на поезде в Силезию, и там жили в бывшей школе, в классных помещениях, очень скромно, и кроме нас там жили еще три семьи. В начале февраля 1945 года мама решила поехать обратно в Черняховск, потому что у отца был День рождения, и ей хотелось поздравить его из дома, может быть, она думала, что там им удастся встретиться — я не знаю. Но ее поездка в Черняховск была без обратного билета, мы не знали, вернётся она или нет, ведь Красная Армия была совсем близко. В конце концов, матери удалось вернуться кораблем, на который ее взяли только потому, что она назвалась медсестрой. Ей не удалось вывезти из Кенигсберга нашу бабушку, та отказалась уезжать, и что с ней произошло потом — мы не знаем. Помню, что потом на телеге поехали на вокзал, там стоял поезд, никто из нас не знал, куда он идет, нам уже было все равно, мы просто сели в этот поезд и поехали. Он шел в Баварский лес, и сперва мы жили там, очень бедно, к тому времени там уже было много беженцев, и мало кто из крестьян хотел брать к себе еще одну семью, в которой много детей.

— Потом вы думали, что вернетесь обратно?

— Когда мой отец ушел на фронт, ему уже было сорок пять лет. Он попал в плен и к нам вернулся, когда ему уже было пятьдесят. У него не было мыслей о возвращении. Поначалу такие мысли были у мамы, она думала, что все будет, как после Первой мировой войны: все вернется на круги своя и все станет, как было. Но скоро стало ясно, что ничего уже не будет прежним. И мы не ждали этого возвращения и даже не думали о нем. Мы думали о том, чтобы нормально жить уже на новом месте: открыть детский кабинет для отца, заниматься хозяйством и так далее.

— Но возвращение все же произошло, пусть не для ваших родителей, но точно для детей. Как получилось так, что короткие туристические поездки позже стали толчком к созданию двух фильмов об этом месте?

— Первый раз мы, я и мои шесть братьев и сестер, приехали сюда в 1995 году. Это была так называемая поездка-воспоминание, мы хотели побывать в знакомых местах: в Калининграде, Черняховске, на заливе, посмотреть, как живут здесь люди, сказать им что-то вроде: «Привет!». Нас интересовал ландшафт, и вся наша первая поездка была погружением и взглядом в прошлое.

— Первая поездка была сложной в эмоциональном плане? Просто каково это приезжать в место, где жил, искать свой дом и не находить его?

— Конечно, братья и сестры хотели найти дом нашей бабушки, которая жила в Кенигсберге. Мы пытались найти места, которые знали, но ничего не нашли. Но это не было трагедией и разочарованием. Мы знали, куда ехали, и были готовы не увидеть того, чего хотели бы увидеть, не найти того, чего искали. Мы заметили, что, несмотря на то, что во время войны Кенигсберг был сильно разрушен, теперь в нем появились новые дома и улицы, и все в этом пространстве движется, живет. Это как раз было очень позитивно. А вот встреча с Черняховском была немного тяжелее. Инстербург, в отличие от Кенигсберга, был для нас более родным, более обозримым, и нам было тяжело спустя много лет видеть его серым, депрессивным, скучным и полуразрушенным.

Во время второй поездки мы сделали групповой снимок на фоне памятника Канту на Университетской улице. Уже дома я внимательно рассматривала этот снимок и заметила, что вот мы стоим, как дурачки, а на заднем фоне что-то делают два мальчика. Я посмотрела на этих двух детей и поняла, что они — это самое важное и главное, что есть на этом снимке. И главный вопрос, который мне стало необходимо выяснить: что за люди здесь живут? Как они живут? Как у них дела?

— Что касается фотографии, то это уже практически punctum, как у Ролана Барта...

— Возможно, так и есть (смеется). Я художник, и мне очень интересны края моих картин, отображение на фото этих мальчиков стало первым шагом для моего перехода из прошлого в настоящее.

Когда я собралась поехать сюда в третий раз, мои браться и сестры захотели поехать со мной, но я ответила им, что отправляюсь одна и что я хочу сделать что-то, ориентированное не на прошлое, а на настоящее. И мы видим, что два фильма, связанные с моими многочисленными поездками, они в большей степени о настоящем. Я встретила многих людей, которые были так ангажированы, так заинтересованы и так открыты в разговоре, что мне интересно, с чем это связано.

— Я думаю, с тем, что никто никогда и не интересовался, каково человеку живется здесь, в пространстве, в среде, которое изначально было придумано не для него, не им, а совершенно другими людьми, принадлежащими к другой культуре.

— Да. И это был мой главный вопрос. У меня не было цели представить какой-то определенный городской срез: вот это — мясник, это парикмахер. Нет. У меня была цель встретиться с людьми и узнать каждого. Больше всего я интересовалась теми, кто работает в области культуры и как-то связан с этим наследием.

— Мне кажется, что здесь все же присутствует некий антропологический момент.

— Я бы так не сказала. Я очень близко себя чувствую к этим людям, не смотрю отстраненно, как на чужих. Тема перемещения, миграции людей может быть отнесена к исследованию, половина мира находится сейчас в поисках своего дома, но я не могу подходить к ней холодно и отстраненно. Вы говорите об антропологии. Но, может, это слово нужно заменить на «хронологию»? Я создаю ее, и весь мой киноматериал можно рассматривать как зеркало, которое рассказывает о том, как люди работают с тем, что получили.

— Ваш первый фильм о бывшей Восточной Пруссии назывался «Калининград и его жители: имигранты и мигранты» — достаточно конкретно. Название вашей второй работы «Поздняя родина — архитектурное наследие Черняховска» в большей степени абстрактное, может показаться, что человек отходит на второй план и главными становятся как бы абстрактные, не вещественные понятия: «родина», «наследие»...

— Это произошло неосознанно. Словосочетание «поздняя Родина» должно было быть главным, а «архитектурное наследие Черняховска» идти дополнительно, как бы в качестве титра. Но получилось иначе. Фильм смонтирован таким образом, что в нем как бы присутствуют две истории. Главная история — это люди и их портреты, но эти портреты сменяются архитектурой. Принцип домино.

В моем первом фильме «Калининград и его жители» никто из героев не говорил, о том, как сильно он любит город, в котором живет, а вот во втором о любви говорили практически все. Они родились среди культуры, которая не принадлежала им, но сейчас они так говорят о ней, будто хранят очень близко у сердца.

Во время съемок второго фильма я заметила одну замечательную тенденцию. Были моменты, когда люди, отвечая на вопросы, говорили «их»: например — «это их дома», а потом сама собой произошла замена и они стали говорить «наш», «наше». Люди стали без «если» и «но» принимать ту историю, которая случилась на этой земле еще до того, как на ней стали жить русские. Один из персонажей моего фильма — это библиотекарь в деревне недалеко от Черняховска, он собрал целый архив довоенных фотографий: портреты людей, которые жили в той местности, то, как они отмечали какие-то праздники, и так далее. С какой стати, зачем ему вдруг понадобилось собирать и хранить это? Затем, что он понял: если ты не увидишь того, что здесь когда-то было, то ты никогда не сможешь связать свое настоящее, происходящее сейчас, с этим местом. И таких героев в фильме много: эти люди рассматривают все как единую историю.

— Получается что спустя десятилетия люди наконец-то смогли сжиться с местом настолько, что даже стали считать его своей собственной родиной?

 — Да, совершенно верно. Это их поздняя родина. Многие оказались здесь не по своей воле, многие ее отрицали, и им понадобилось много времени, чтобы привыкнуть к ней и принять ее. Мой фильм о тех людях, которые интересуются местом, чтобы наконец его принять, и о тех людях, которые ее уже приняли и страстно, безусловно полюбили.

А как вы сейчас относитесь к этому месту, и что вы чувствуете, приезжая сюда?

— Это сложно описать одним словом. Я не говорю по-русски, я не русская, мне всегда нужен переводчик…. Но я чувствую себя иначе, чем тот немец, который приедет сюда на экскурсию из Баварии. И с людьми, с которыми я разговаривала, у меня возникло взаимное доверие и дружественные связи. И еще знаете, ведь существует очень много фильмов и о Восточной Пруссии, и о той истории, которая здесь произошла. Эти фильмы сняты по некоему шаблону, клише: обязательно печальная музыка, снятые длинным планом дюны, солнце садится… И очень часто главные герои таких фильмов — это бывшие жители Восточной Пруссии, которые сейчас живут в Германии. Я принципиально не хотела этого в своем фильме. Ностальгическая тема возврата немцев сюда для меня неинтересна.

Текст — Александра АРТАМОНОВА, фото — Денис ТУГОЛУКОВ, кадры из фильма Гудрун Вассерман предоставлены Балтийским филиалом Государственного центра современного искусства

Благодарим за помощь при переводе интервью Зинаиду Шершун