В беседе с корреспондентом «Нового Калининграда» Виктор Морин рассказал о том, что общего между профессией скульптора и промышленного альпиниста, что заставило его однажды круто изменить свою жизнь и чем его привлекла личность писателя и учёного Юрия Иванова, скульптурный портрет которого он изготовил на недавно завершившемся пленэре в Доме-музее Германа Брахерта в Отрадном.
Справка:
Виктор Морин родился в 1986 году в Риге. Тогда же его семья перебралась в Балтийск. После школы Виктор несколько лет работал промышленным альпинистом. При этом его никогда не покидала тяга к творчеству, что стало причиной поступления в Санкт-Петербургскую академию художеств имени И. Репина. Получив диплом в 2019 году, Виктор принимает активное участие в международных фестивалях скульптуры, конкурсах и симпозиумах. Его произведения хранятся в фондах государственных музеев и частных собраниях России, Италии, Польши и Латвии. Сейчас скульптор живёт в Санкт-Петербурге, но часто приезжает в Калининградскую область для участия в различных мероприятиях.
— Виктор, по какому принципу вы выбираете героев своих работ? Ведь среди них есть скульптурные изображения таких разных людей, как Диоген, Данте, Жак-Ив Кусто, Кете Кольвиц.
— Никогда, если честно, не задумывался об этом. Это происходит как-то по наитию, что ли. Просто появляется какой-то интерес к человеку, желание узнать о нём побольше, запечатлеть его образ. Вот, например, мне всегда нравился Жак-Ив Кусто. В детстве я с замиранием сердца смотрел передачи про него. И когда в студенческие времена нам дали задание слепить какого-нибудь известного персонажа, я подумал: «Слеплю-ка я Кусто». Поделился этой идеей с преподавателем, он сказал: «А давай!»
— Кусто получился у вас каким-то очень уютным, домашним, чуть даже смешным. В своих огромных ластах он немного похож на мультяшного лягушонка...
— Я пытался вложить в его образ дружелюбность, сделать таким, каким я видел Кусто в детстве, когда смотрел по телевизору фильмы о его приключениях.
— А вот портрет Кете Кольвиц вызывает, пожалуй, другие эмоции. Мы видим лицо пожилой, грустной и, похоже, очень уставшей женщины, познавшей на себе всю несправедливость этого мира. Сразу вспоминаются ее работы с остросоциальной направленностью.
— Кете Кольвиц мне интересна в первую очередь как художница. Мне импонирует её выразительный язык, её подход. Я скульптор, для меня главное — форма. Цвет мне не так интересен. Кете Кольвиц, как график, тоже большое внимание уделяла форме. В известном смысле она для меня учитель.
— В одном из своих интервью вы говорили о том, что к своим учителям вы причисляете и древнегреческого скульптора Фидия. Почему?
— По большому счёту моими учителями являются все те, кто оставил след в искусстве. Ты смотришь на работы каких-то выдающихся мастеров и общаешься с ними, а они разговаривают с тобой, подсказывают, какое решение принять, на что обратить внимание. Что же касается конкретно Фидия, то это истоки, классика, фундамент, на котором стоит наша отечественная школа скульптуры. Европа и Америка постепенно уходят от реализма, а у нас ещё многие художники верны академической школе, реализму, к которому склоняюсь и я.
— Над какой скульптурой вы работали дольше остальных, какая далась тяжелее всего?
— Пожалуй, это портрет Достоевского, который я тоже делал ещё в студенческие годы. Но проблема состояла не в том, что мне было сложно понять писателя, я как раз довольно чётко понимал, что хочу сделать. Достоевский для меня — это человек, который смотрит в себя и видит при этом весь мир. Просто мне ещё не хватало чисто технических навыков. Я не мог ещё выразить то, что хочется. Сначала я сделал портрет из гипса, а потом вырубил его из мрамора.
— Камень, как я понимаю, налагает серьёзную ответственность. Одно неверное движение — и материал испорчен...
— В целом да, но иногда камень тебе помогает, подсказывает, каким путём пойти. Бывает, отколется какой-нибудь кусок, и ты сразу понимаешь: надо пойти чуть-чуть другим путём, немного повернуть композицию. Есть скульпторы, которые вообще не работают с камнем, я же люблю использовать разные материалы. В отличие от глины и бронзы, камень не позволяет ничего добавлять, здесь можно только удалять.
— Вспоминается знаменитое высказывание, которое приписывают Микеланджело: «Я беру камень и отсекаю всё лишнее»...
— А ещё говорят: «Важно не то, что ты делаешь с камнем, а что камень делает с тобой» (этот афоризм часто связывают с американским философом Генри Дэвидом Торо — прим. «Нового Калининграда»). Это очень верная мысль. Камень тоже работает с тобой, многому учит тебя.
— Чему, например?
— В первую очередь — дисциплине. Потому что высекать что-то из мрамора — это очень кропотливая работа.
— Что общего между работой промышленного альпиниста и скульптора?
— Наверное, ощущение свободы, полёта. Я с очень большой теплотой вспоминаю времена, когда я работал промышленным альпинистом: у нас была очень дружная команда, замечательный коллектив. Мы мыли стёкла, красили фасады, выполняли другие задания на самых известных зданиях в областном центре — гостинице «Калининград», например, на всех торговых центрах. А однажды работали на нефтяной вышке, что стоит прямо в открытом море.
— Вы поступили в Академию художеств имени Репина, уже будучи зрелым человеком, вам было 28 лет. Почему вы решили так круто изменить жизнь?
— Мне всегда нравилось что-то лепить, рисовать, заниматься творчеством. И вот закончился очередной сезон работы альпинистом, надо было искать себе на зиму какое-то занятие. Я решил поехать в Санкт-Петербург, надеясь найти там временную работу, связанную с изобразительным искусством. Может, реставратором или кем-нибудь в этом роде. Походил по разным организациям, ничего подходящего не нашёл и хотел уже уезжать домой, но одна знакомая посоветовала пойти в Академию художеств и попытаться стать там вольным слушателем. И я решил попробовать. Что мне было терять? Пришёл в Академию, показал свои работы профессору Владимиру Горевому, на которого они, по всей видимости, произвели благоприятное впечатление. Он сказал мне: «Будешь помогать ребятам месить глину, подметать полы, а они тебе будут помогать изучать скульптуру».
Вот так я год провел в Академии, пользуясь некоторыми «плюшками»: и профессор мне внимание уделял, и студенты знаниями делились. А на следующий год я решил поступить на первый курс уже официально. Просто понял, что скульптура — это моё. Я живу ею, и мне такая жизнь очень нравится. Сдал в итоге экзамен и стал студентом.
— Как отнеслись к вашему решению ваши коллеги-альпинисты?
— Они меня очень поддержали. У нас все ребята творческие. Кто-то музыкой увлекается, кто-то ещё чем-то...
— Не было желания сделать их портреты?
— Конечно! У меня уже есть несколько!
— После окончания Академии вы остались в Санкт-Петербурге?
— Да, я там живу, у меня там мастерская и вся, скажем так, движуха тоже там. Но я всегда с удовольствием приезжаю в Калининградскую область для участия в разного рода проектах.
— Можете назвать три лучших, на ваш взгляд, памятника в Калининграде?
— Думаю, это в первую очередь памятник Канту, что стоит на Университетской рядом с корпусом БФУ (это копия утерянного произведения Христиана Даниэля Рауха, выполненная Харальдом Хааке — прим. «Нового Калининграда»). Мне нравится «Памятник героям Первой мировой войны» Салавата Щербакова. Я, когда увидел эту работу, с удовольствием обошёл вокруг неё несколько раз. Ну и, конечно, Шиллер Станислава Кауэра. Есть в этом памятнике какая-то стать, мощь, монументальность.
— Когда вы получили предложение сделать скульптурный портрет Юрия Иванова, что вы о нём знали?
— Откровенно говоря, немного. Должен был знать больше — ведь я местный. Но чем больше я углублялся в тему, тем большим уважением проникался к этому человеку, благодаря которому был создан Дом-музей Брахерта, где мы сейчас с вами беседуем. Работать над образом я начал ещё в Питере. В голове уже сложилось то, что нужно сделать, я понимал, какими должны быть черты лица, поворот головы и так далее. И уже здесь, в Отрадном, я лишь воплотил задуманное. Над портретом мне было работать, честно говоря, легко — может быть, потому, что от образа исходила какая-то добрая энергия. Мне хотелось передать не только внешнее сходство, но и масштаб личности, показать сильный характер человека, который достиг успеха в разных сферах деятельности и вписал своё имя в историю Калининградской области. Нужно было показать, что это человек образованный, разносторонний и решительный.
— Помимо скульптурного портрета Юрия Иванова, вы изготовили ещё и его 40-сантиметровую скульптуру в полный рост...
— Хотелось изобразить этого человека в разных его ипостасях. Он ведь не только писатель, он ещё и учёный, общественный деятель. В фигурном портрете хотел показать его вдохновлённым какой-то идеей, готовым записать свои мысли в блокнот.
Текст: Кирилл Синьковский, фото Юлия Власова и из архива Виктора Морина/ «Новый Калининград»
© 2003-2026