Калининград нельзя назвать рок-н-ролльной столицей России. Это не Москва, не Питер и не Екатеринбург. Но, как минимум, одна рок-легенда у нас есть — это лидер группы «Комитет охраны тепла» Сергей Белоусов, известный как Олди. Взлет группы в конце 80-х годов прошлого века был стремительным и ярким. Концерты по всей стране, толпы поклонников, запись в «Останкино». Но сказка длилась недолго. В середине 90-х Олди отправился путешествовать по стране, оставив в Калининграде армию преданных поклонников и осиротевший коллектив. Он возвращался, уезжал, снова возвращался. Группа собиралась, выступала, иногда весьма успешно, но пик славы остался позади — в 90-х.
Умер Олди в 2010-м в странном статусе. С одной стороны, он был почти культовой фигурой, основоположником, если угодно, «отцом» отечественного регги, а с другой — полузабытым кумиром, не сумевшим побороть алкогольную и наркотическую зависимость.
В интервью «Новому Калининграду» барабанщик «Комитета» Александр Верешко рассказал, как ему удавалось уживаться с Олди — личностью сложной и чрезвычайно противоречивой, почему «К.О.Т.», имея все шансы, так и не стал по-настоящему великой группой и по каким причинам он решил создать новый «Комитет», наполнив его духом старого.
От редакции: мы не пропагандируем употребление наркотиков. За незаконное приобретение, хранение, перевозку, изготовление, переработку наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов предусмотрена уголовная ответственность. Алкоголь опасен для вашего здоровья.
— Александр, что для вас музыка регги? Как она повлияла на вашу жизнь?
— Мою судьбу определила не музыка регги, меня сформировал и вел по жизни «Комитет». А рэгги — это просто направление в музыке, какая-то её часть.
Я до «Комитета» о регги вообще не знал, обожал, да и сейчас обожаю хардрок, металл. Моя любимая группа Led Zeppelin, и я без ума от их барабанщика Джона Бонэма. Это для меня навсегда. Я считаю его номером один в мире! Иэн Пейс из Deep Purple тоже очень хорош. Еще есть классные ребята. Но Бонэм — это, конечно, космос! Вообще мне всегда импонировала музыка групп, где хорошо звучат барабаны. А вот электронная музыка — это совсем не мое, потому что там барабаны не настоящие, что ли ...
— Как всё начиналось? Вы из Калининграда родом?
— Я родился в Архангельской области в семье военного. В четыре года, в 1970-м году, меня привезли в Калининград. Здесь я пошел в детский садик, потом в школу, вон мой дом, за областной прокуратурой. Вся моя жизнь прошла в районе улицы Горького, все самые значимые события происходили здесь. Рос я обычным пацаном, занимался спортом, увлекался музыкой. Поначалу просто слушал, а лет в 10 пошел в экспериментальную школу народных музыкальных инструментов, которая открылась при нашей школе № 7.
Просуществовала она недолго, всего четыре года, потом из-за каких-то заморочек её расформировали. Директором этой школы был мой сосед — жил рядом, в немецком доме. Если честно, я не помню, чтобы я просился в эту школу, родители просто взяли и отвели меня туда.
Первые полгода — сольфеджио, потом балалайка, затем — оркестр балалаечников и тех, кто играет на мандолине. После этого я год учился играть на семиструнной гитаре и два года на шестиструнной.
И, когда школа была ликвидирована, мы с пацанами пошли на улицу Молодежную, там недалеко от Ботанического сада был Дом пионеров или что-то в таком роде, я уже точно не помню. И там был вокально-инструментальной ансамбль, в который мы влились.
А позже интересное стечение обстоятельств произошло: у моей тети был квартирант — хирург из областной больницы. Он играл на барабанах в каком-то ансамбле. Как-то пришел я к тете — мне четырнадцать лет, я уже такой музыкант молоденький, этот хирург мне говорит: «Хочешь на барабанах настоящих постучать!» Я такой: «Конечно, хочу»! Хотя я не барабанщик, а гитарист.
Пошли мы в областную больницу, а там в актовом зале стоит красивая, просто обалденная ударная установка. Хирург взял гитару и стал наигрывать песню «Бонни Эм»: «Sunny, yesterday my life was filled with rain...». Я подхватил ритм на барабане. И все! Судьба моя была решена: я стал ударником. В Доме пионеров с тех пор на барабанах играл.
Следующий этап моей, скажем так, «карьеры» — институт. После школы я поступил в КТИ (сегодня КГТУ, — прим. «Нового Калининграда») учиться на инженера-технолога. В моей группе только пять человек местных было, остальные тридцать — приезжие. И среди них был такой Витя Лажевский из Челябинской области по кличке Хендрикс. Мы организовали свой ансамбль «Девятый круг» и стали потихоньку репетировать в корпусе на Баранова.
Однажды к нам на репетицию пришли друзья, один увидел как я играю и говорит: «Ну ты, Саня, прям, как Джон Бонэм!» А я понятия не имел кто это. Представляешь! Только в 18 лет узнал про Led Zeppelin! Послушал потом — и прямо запал. Я все партии Джона Бонэма выучил, сольные номера ему посвящал.
Бонэм — это классика. У него идеальная, умная игра. Современные барабанщики увлечены скоростью игры. Знаешь, типа — ттррр-ттррр. Олди говорил, что они играют, как заяц по пеньку стучит. Техника тут демонстрируется хорошая, ничего не скажешь. Но в целом я не вижу смысла в таком бешеном ритме...
— Как вы познакомились с Олди?
— Всё интересное, как я уже говорил, со мной происходило в нашем районе, который раньше назывался Форт, потому что рядом башня «Врангель». Мы все — фортовские... У нас на районе была дискотека — в здании, где сейчас какой-то медцентр. Я всегда на эту дискотеку ходил бесплатно, потому что там работал мой друг Витя Моргачев. Как сейчас помню: вторник, среда, четверг...
И пригласили однажды на эту дискотеку группу «003». Это были кумиры молодежи. Одевались авангардно, вели себя немножко вызывающе. Особенно лидер — Глеб Ильюша. Мы смотрели на них с восхищением и даже, можно сказать, с завистью. Они уже съездили на крутой фестиваль «Литуаника» в Вильнюсе в 1986 году, где все рок-звезды собирались. Крутые ребята, в общем. Барабанщик у них был классный — Игорь Токмянин. А на бонгах в «003» играл Олди. Интересный человек такой, длинные волосы, пакли. Я на том концерте его в первый раз увидел, но судьба нас еще не связала...
Потом, летом 1987 года, известный институтский саксофонист Андрей Брытков, который уже играл в «Комитете охраны тепла», пригласил меня на концерт этой группы во Дворец культуры моряков. То, что я увидел, как говорится, ни в сказке сказать, ни пером описать. На сцене происходила какая-то вакханалия, человек десять-пятнадцать совершали какие-то действия. Один чувак, например, жарил яичницу, потом ложился на надувной матрас и в бинокль рассматривал зал. По сути, это был перформанс, но мы такого слова тогда еще не знали.
Под песню «Розовый балет» выходила на сцену девушка в розовой пачке. Позже я узнал, что это Ирэн Вагапова — мастер спорта по художественной гимнастике.
Я, если честно, не помню — понравилась ли мне музыка, но концерт этот по тем временам был чем-то невероятным. Просто разрыв мозга! А осенью Брытков предложил мне пойти в их группу барабанщиком.
Тут важно отметить, что у меня наметился прорыв в уровне игры на ударной установке. И случился он вот почему. Наш басист из «Девятого круга» Юра Рябчун жил на одной лестничной клетке с великолепным калининградским барабанщиком Володей Пышкало — где-то на Нарвской. И вот как-то вышли они покурить, во время разговора вспомнили меня, и Володя назвал меня бездарностью. А басист мне это передал. Представляешь, как обидно! Но с другой стороны, это вызов. Знаешь, что я сделал? Собрал дома резиновую ударную установку, причем с двумя «бочками», купил ксерокопированные ноты для ударных у барабанщика «003» Токмянина и стал усердно заниматься. Месяца четыре я дома фигачил под метроном, отрабатывал упражнения.
— Бедные соседи...
— Я старался днем это делать, пока все люди на работе. И потом я по доскам стучал, думаю, не очень было слышно. Пойми, я спортом занимался, легкой атлетикой, на соревнования ездил. У меня спортивный азарт! В школе я был самым быстрым, в музыкалке — лучшим балалаечником, хотя никаких особых усилий для этого не предпринимал, а тут — бездарность! Как с этим можно смириться?!
Короче, отработав приемы, улучшив технику, я почувствовал себя уверенней, поэтому решился попробоваться в «Комитете», хотя о регги тогда ничего не знал, ни разу его не играл.
— Как проходило прослушивание?
— Привел меня Брытков в ДКМ, заходим мы с заднего двора. Комната для репетиций — на втором этаже. На что я сразу обратил внимания, так это на порядок, организованность. Никто в эту комнату не вошел, пока не собрался весь состав.
Шоу-группа — человек десять — расселась вдоль стены. Посреди комнаты — ударная установка, вокруг которой музыканты, тоже где-то с десяток. Олди говорит: «Все играем на барабанщика». И тут, откровенно говоря, струхнул не по-детски. «Как играть?» — спрашиваю. Мне объясняют, мол, так и так. Я старался делать как говорили, но кайфа не почувствовал, не мог расслабиться, был скован, зажат. Но как бы то ни было меня не выгнали, приняли в группу. Так началась моя комитетская жизнь...
— Чем она отличалась от жизни простых советских людей?
— Знаешь, когда я впервые попал в квартиру Олди, я .. даже не знаю как это в приличной форме выразить ... был полностью обескуражен. Шедевр! Просто что-то невероятное! Жил он в хрущевке на Ленинском проспекте, напротив трамвайной остановки у Багратиона — если ехать в сторону Южного вокзала.
Мы, советские люди, привыкли, чтобы потолки были белые, на стенах — обои. А тут — всё черное! И стены, и потолок — всё! Полный мрак! Только одна лампа горит, странная такая, на шарнирах — такие лампы обычно в зубных кабинетах бывают.
Холодильники у всех одинаковые — беленькие, а у Олди он был разрисован под пачку «Мальборо». Это — вообще что-то! Он художником во Дворце культуры моряков работал, сам все так покрасил.
А еще дома у него жила крыса белая. У Олди зубы часто болели, и крыса эта, по его словам, их лечила. Он засовывал её голову себе рот, и она точила их там, что ли. Говорил, что это помогало... Крыс таких мы тоже по примеру Олди себе завели. У меня потом аж две их было. Кстати, наш первый альбом назывался «Зубы»...
Одежда у Олди тоже была необычная, ходил он в черной рабочей робе и в кедах. По тем временам — очень авангардно.
— Говорят, Олди был довольно жестким человеком, с ним было очень непросто.
— Еще как непросто! У Олди разговор был короткий: что-то ему не понравилось, плохо сыграл, огрызнулся — пошел вон! Помню такую ситуацию. Февраль 1987 года. Мы во Дворце культуры железнодорожников — ДКЖ — записываем альбом «Зубы». Ночь. Времени — до утра, очень ответственный момент. Вдруг басист Стэн — Валерий Симченко — начал играть какую-то фигню, и Олди его выгнал. Тут надо понимать, что Стэн — один из основателей «Комитета охраны тепла», легендарная личность, но Олди это не остановило. В общей сложности через группу прошло около сотни человек. Кто-то, кого Олди послал, потом возвращался, кто-то — нет. Он и меня однажды, уже почти перед смертью своей, с репетиции выгнал, но я вернулся.
Дело тут в том, как ты на все это реагируешь. Я научился справляться с собой, со своей обидой. А Олди — что? Олди здесь ни при чем...
— А сам Олди всегда играл и пел хорошо? Тоже ведь, наверное, делал ошибки — и на концертах, и на репетициях?
— Ему всё можно! Понимаешь, он такой человек — даже если лажанет, всё равно выйдет великолепно.
— Вам не кажется, что вы его идеализируете?
— Возможно. Мы все его идеализировали. Но было в нем что-то притягательное. Да и группа вообще к себе тянула, хотелось быть её частью. Мы ведь жили, как одна большая семья: ходили друг к другу на дни рождения, на свадьбы и так далее. Мы были вместе не только во время репетиций.
Олди (крайний слева) и Владимир Касютин - в настоящее время секретарь Союза журналистов РФ
— Стоял ли вопрос о том — работать по специальности после окончания института или продолжить играть в «Комитете»?
— Я свой выбор сделал. Хотя и не сразу... В конце 87-го или в начале 88-го года нас первый раз пригласили на выезд в город Харьков, где мы выступали в авиационном институте.
Там, кстати, я услышал группу «Патриархальная выставка», которую люблю до сих пор. Потом, в конце июня 1988 года, играли в Риге. А у меня после рижского концерта — защита диплома и распределение.
И тут передо мной дилемма: «Комитет» набрал ход, мы не только в Калининграде выступаем, нас в другие города приглашают, а мне — в море ходить. К тому времени я уже женился, семью надо содержать, как-то остепеняться. А с другой стороны, у нас концерты, не хочется всё это пропустить. И потом: как там ребята без меня? В общем, решил я ни в какое море не ходить, устроился в рыбный порт работать тальманом. Там я проработал два года, при этом всё время брал отпуска за свой счет, потому что надо было ездить на концерты. И в конце концов мне сказали в отделе кадров: «Парень, выбирай: либо работа, либо музыка». А у меня к тому времени уже дочка родилась. Деньги нужны. Но я сказал: «Конечно, музыка», и уволился.
— А игра в «Комитете» денег не приносила?
— Ну какие деньги! Мы за идею играли. Про деньги, хочешь верь, хочешь — нет, даже не думали. Билеты нам, наверное, оплачивали, кормили. Ну и всё... Первый концерт, за который нам заплатили, был в Минске. Это уже, по-моему, 1991 год был.
Все приглашения на концерты шли через Олди, потому что у него единственного был домашний телефон — в той квартире на Ленинском, о которой я рассказывал. Помню, как-то раз нас позвали на джазовый фестиваль в Архангельске. Как так вышло, почему мы туда поехали, я, по правде сказать, не помню. Но было там классно. Мужчины в смокингах, дамы в вечерних платьях. И тут мы такие — панки!
Особенно повеселила афиша, где было написано: «Комитет охраны тепла» — лауреат всесоюзных джазовых конкурсов. С какого вообще перепугу? Кто это придумал — понятия не имею. Брыткова с нами не было, его в армию забрали, а Стэн — вернулся в группу. Где-то есть у меня фотка, где мы вчетвером стоим: Олди, Стэн, я и Ира Метельская.
— Как реагировала публика, ведь играли вы не джаз?
— Нормально вроде. С нами поехал брат Андрея Брыткова — Сергей. Он у нас был скрипачом и по совместительству звукорежиссером. И вот стоит Сергей на сцене, играет на скрипке. Олди что-то не понравилось, он стал кричать: «Сядь за пульт!» А Сергей не расслышал, думал Олди говорит ему: «Сядь на пол». Ну и сел, стал сидя наяривать!
...Ну а так-то мы хорошо поездили по стране. Мы и в Москве поиграли, в Питер съездили, в Рязань. Да много где были! Веселой выдалась поездка на панк-фестиваль в Гурзуф. Было это лето 1992 года. Мы все обрадовались приглашению, интересно же — Черное море. Я раньше его никогда не видел, например. И жена моя захотела поехать. Нас даже не остановило то, что ребенок заболел, оставили его у тещи. Ну вот безбашенные такие были...
Нам сказали: «Вы, главное, до Москвы доберитесь, а там два вагона зарезервировано для музыкантов». Доехали в общем вагоне до Москвы, выходим на Курском вокзале. Подходим к дежурному: «Здрасьте, мы музыканты, едем на фестиваль в Гурзуф. Где наши два вагона?»
Никто ничего не знает. Что делать? Надо как-то самим добираться. А денег уже практически нет. Посчитали: хватит только на два билета до Симферополя. А нас шесть человек. Тем не менее, встали в очередь, а она длиннющая-длиннющая. Жара страшная. Но мы стоим, на что-то надеемся. Подходим к кассе, нам говорят: «Билетов нет». И тогда Олди лезет в карман, достает янтарик с мушкой внутри, в смысле — с инклюзом, и тихонько, чтобы никто не видел, подает кассирше. И — о, чудо! Нам выдают два билета до Симферополя.
Идем к поезду, заходим в вагон, двое-по билетам, остальные — типа провожающие. А проводниками ребята были молодые, студенты. Мы им пообещали, что потом, в ходе поездки, заплатим за остальных.
Проводники потом подошли за деньгами, а что мы сделаем? «Нет денег», — говорим. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы наш музыкант Андрей Моторный не задвинул речь о том, что мы будем жаловаться! На что он собирался жаловаться, кому — мы не поняли, но, как ни странно, это подействовало, нас оставили в покое, и мы доехали без особых приключений до Симферополя.
— Откуда у Олди янтарик с инклюзом?
— У него много разных интересных вещей было. Он обладал удивительным свойством — мог что угодно у кого угодно выудить. Человек сам рад был отдать то, что требовалось Олди. Такой магией он обладал. Не шучу! Он был гипнотизером. Выходил в зал, смотрел на людей и всё! Можно было уже не играть ничего, публика и так приходила в экстаз. Все становились счастливы и веселы.
— В Гурзуфе у вас тоже был успех?
— Нет, там мы выступить не смогли. В начале всё шло нормально. За нами и музыкантами из других групп в Симферополе прислали два автобуса, мы поехали в Гурзуф. Привезли нас на берег моря. Я думал — там пляжи песчаные, как у нас на Балтике, а там камни, не очень удобно. Организаторы говорят: «Вы отдохните пока, а мы с гостиницей вопрос решим». Ребята сразу полезли в воду, а я на берегу остался. Ноги только помочил немного. Там сразу глубоко, а я плаваю, признаться, не очень.
Потом выяснилось, что с гостиницей чего-то не сложилось, номеров нет, стали нас устраивать в частном секторе. «Комитет» отвезли самым последним — высоко в горы, к какому-то виноградарю.
Он накрыл нам стол, наливок разных много было. Ну, понятное дело, мы изрядно «надегустировались». Могли бы еще сильнее, но нас испугали скорпионами, сказали, что в Крыму их тьма тьмущая. Поэтому мы были настороже и старались держать себя в руках.
Наутро надо было подъехать к месту проведения фестивали, чтобы «чекаться» — то есть, на настройку инструментов. Мы встали, по наливочке еще приняли, так всё суперски! Потом пошли на автобусную остановку. И тут видим, что издалека к нам, прямо как в кино, мчит «Жигуль» в клубах пыли. Оказалось, это по нашу душу организаторы приехали. Говорят: «„Комитет“, не ходите в лагерь, его ночью местные гопники разнесли в пух и прах». Это тогда было обычным делом. Гопники не любили разных неформалов — хиппи, панков и тому подобное.
Мы такие: «А что делать?» «Ждите особого распоряжения». Мы: «Ну а к морю то можно спуститься напоследок?» «Можно, — говорят. — Только не говорите, что вы на фестиваль приехали».
«Хорошо, — пожали мы плечами. — Не будем». Ну и пошли к морю. А с нами уже была Оля Барабошкина. Потом она нашим директором станет. Очень интеллигентная девушка, москвичка, учительницей работала.
Спускались мы с горы около часа и уперлись в знаменитый пионерлагерь «Артек». Стали его обходить, выходим на променад, до моря полсотни метров. И тут к нам идут двое. Оля говорит нам: «Мальчики, вы молчите только, я беседовать буду». Один из местных, здоровый такой, с бычьей шеей, спрашивает: «Шо, ребята, на фестиваль?» Оля: «Нет, нет, что вы!» Ну как «не на фестиваль»? На одного Олди только посмотреть — в черном весь, волосы длинные. Да и все остальные ему под стать. Всё ведь понятно. Завязалась, в общем, перепалка. Бить нас не стали, но к морю не пустили. Пришлось обратно в гору подниматься. Обидно, 50 метров до моря не дошли. А я вообще, приехав в Крым, даже не искупался ни разу, только по колено в воду зашел.
Потом организаторы дали нам денег на билеты до Москвы. А как мы в Калининград попали, я уже и не помню сейчас.
— Правда, что в вашу знаменитую песню «Африка» включена вариация на тему музыкальной заставки сериала «Рабыня Изаура»?
— Ну да, так и есть. Опять же звонок Олди: «Здравствуйте, мы программа «Чертово колесо», приглашаем вас на десять рабочих дней в «Останкино». И мы поехали. Жили у Геры Моралеса (основатель группы «Джа Дивижн», сын кубинского революционера Леопольдо Моралеса, соратника Че Гевары, — прим. «Нового Калининграда»).
И во время записи случилась импровизация такая: «Лива фура джамба на». Кто это придумал — Ира Метельская или Алексей «Алекс» Роменский — я не знаю. Может, они вдвоем. Изначально этого проигрыша не было.
Большую роль, насколько я понимаю, сыграла девушка — звукорежиссер в Останкино. Она до нас про регги знать не знала, но Олди её загипнотизировал, и она, что называется, выключилась в процесс, внеся свою лепту.
— «Комитет» часто выступал с самыми популярными в стране группами, с кем из известных музыкантов довелось пересечься?
— Загибай пальцы! Олег Гаркуша из «АукцЫона», например. Это друг Олди, он еще с калининградской девушкой тусил. Паша Литвинов из этой группы — перкуссионист — специально приезжал из Питера, чтобы сыграть с нами. Причем, совершенно бесплатно. У меня одну ночь жил басист «Кино» и «Аквариума» Саша Титов. Кто еще... Никита Зайцев из группы «ДДТ». Александр Скляр из «Ва-банка» играл с «Комитетом». Армен Григорян — лидер «Крематория» — наш лучший друг. Он всегда выделял «Комитет», называл в числе своих любимых групп. Всех сейчас и не вспомню...
Одно скажу: ребята-рок-музыканты, с кем довелось общаться, люди простые, без понтов. Звездной болезнью не страдали. Я давно заметил: чем масштабней человек, как личность, тем он проще в общении, в быту ...
— Что помешало «Комитету охраны тепла» выйти на новый уровень? Стать вровень, например, с тем же «Крематорием», «АукцЫоном», «Кино».
— Олди действительно был по уровню дарования вровень с самыми знаменитыми рок-идолами. В этом я уверен на сто процентов. Но все испортила наркозависимость, с которой Олди так и не смог справиться. Нас приглашали на концерты, а Олди не мог поехать. Получается ерунда — мы а афишах, но не выступаем.
Однажды у нас должен был состояться концерт в Москве. Я из Калининграда приехал, басист из Киева. А живущий в этом время в Москве Олди не пришел. Мы свои деньги потратили на билеты, про время я уже молчу, а тут такая ерунда. Ну, что поделаешь...
К сожалению, надо отметить, что на эту заразу не только Олди подсел. Четырнадцати бывших музыкантов «Комитета» уже нет в живых по этой причине. Я горжусь тем, что ни разу в жизни ни укололся. Эта напасть, к счастью, прошла мимо меня. И я уже девять лет не пью...
— Как дальше складывалась жизнь «Комитета» ?
— Не очень. Олди всё чаще был, что называется, не в состоянии. А тут еще группа бывших музыкантов, которых Олди в разное время выгнал, решила сыграть концерт с песнями «Комитета» «под минусовку». То есть, под записанную музыку.
А мы сидим с Олди в квартире знакомого в Москве у метро «Теплый стан». И тут звонок. Олди подходит к телефону и его спрашивают: «Ты где?». «Я у Димы дома», — отвечает. «Странно, прямо сейчас „Комитет“ концерт дает». Конечно, очень неприятная ситуация. Олди расстроился, я тоже. У нас должен был состоятся тур по Золотому кольцу России вместе с «Крематорием», а тут такой скандал. Решили не ехать.
В группе, по сути, остались только Олди и я. Ну а через некоторое время Олди отправился путешествовать по стране. Он вообще был человеком мира, не привязывался особо ни к чему.
В Калининград он уже приезжал редко, давал концерты в других городах, я ездил к нему. Но угнаться за Олди мне было все труднее и труднее. На работе постоянно отпрашивался, начальство относилось с пониманием, но было от этой ситуации не в восторге. Я тут посчитал, что за шесть лет я полную зарплату получил только за один месяц.
Ну а Олди со своей женой Ольгой развелся, женился снова, взяв фамилию новой жены — Одинец.
— Зачем?
— По всей видимости, уже с законом начались проблемы на почве зависимости. А с новой фамилией вроде как другой человек, новая жизнь...
— В чем она заключалась?
— Трудно сказать...Эта жизнь уже была без меня. С середины 90-х я уже почти перестал ездить на концерты, Олди привлекал других музыкантов, а мне так и говорил: «Не приезжай».
— Не обидно было?
— Не стану скрывать, конечно, обидно. Играет группа «Комитет охраны тепла», а ты как бы ни при чем. Но ты ведь тоже «Комитет», ты ведь у истоков самых стоял. Но что делать... Олди — это Олди. Он лидер, я — нет. И никаких иллюзий на сей счет никогда не питал.
Я назвал бы себя катализатором. В химии катализатор — вещество, которое изменяет скорость химической реакции. Я группу тоже, можно сказать, усиливал. Но первым, главным, конечно, был Олди.
...Первый раз с середины 90-х я увидел Олди где-то в 2000-м, когда он снова приехал в Калининград — с двумя или тремя детьми. Я еще обратил внимание — у него к ремню была цепочка прикреплена с подушечкой на конце. Это для того чтобы где угодно можно было присесть. Захотел, например сесть на асфальт, подушечку подстелил, сел. Удобно.
Потом Олди приехал сюда в 2004 или в 2005-м, чтобы отыграть концерт на «Вагонке». А в 2009-м он приехал сюда уже окончательно.
Мы с Антоном Образцовым поехали его встречать в аэропорт, я посмотрел на Олди и обалдел. Это был уже не он. Вернее, он, конечно, но очень сильно изменившийся. Ужас. Зубов уже нет, в тапочках каких-то. Старик стариком. А ведь ему 47 лет всего было. Обратил еще внимание на то, что он стал очень религиозен, постоянно крестился.
Надо было поселить Олди где-то, но никто его, если честно, пускать не хотел. Определил я его в конце-концов в приятелю по кличке Йогурт. У него псориаз сильнейший, он на улицу почти не выходил. Но умудрился вместе с Олди напиться вусмерть. Олди мне говорит: «Увози меня отсюда, не могу больше бухать». И тогда устроил его в раста-коммуну, что была в поселке Гусево Правдинского района. Приехал, помню, туда, а там Ира наша Метельская тусуется. Ходят люди с дредами. Целые семьи с маленькими детьми. Там хороший дом был немецкий, большая территория. Условия классные. Сразу предупредили: «У нас не пьют и матом не ругаются». Как раз то, что нужно. Но Олди нашел где-то самогон, напился, дебош устроил.
Однажды звонит мне: «Саня, приезжай, порепетируем». Я все дела бросаю, с работы отпрашиваюсь, приезжаю в эту коммуну, а Олди никакой. Сели мы в машину. «Поехали», — говорит. А куда ехать-то? Останавливаемся просто в поле. Олди выходит и как будто с природой прощается. Я тогда этого не понял, а теперь думаю — что в тот момент он именно прощался с миром...
Дружить с Олди было очень сложно. Но он и отдавал много. Я хочу сказать спасибо судьбе за то, что свела меня с таким человеком, потому что благодаря ему я понял, что такое настоящий рок-н-ролл.
— А что такое настоящий рок-н-ролл?
— Для меня это не стиль музыки. Это стиль жизни. Полная свобода и полное растворение в этой свободе. И это счастье. Пожалуй, так...
— Как вы узнали о смерти Олди?
— На самом деле я его три раза хоронил. Дважды до меня доходили слухи, что он умер, но это, к счастью, оказывалось не так. А на третий раз все подтвердилось (Олди умер 4 ноября 2010 года. — прим. «Нового Калининграда»). Денег на похороны не было. К тому времени Олди уже давно жил с третьей женой, которая родила ему пять детей. Она прилетела сюда...
Гроб заказали самый простой. За телом в больницу на Невского поехали на моем микроавтобусе. И представляешь, какой-то катафалк, сдавая задом, в него въехал. Что делать? ГИБДД вызывать? Вроде, вмятина не сильная. Ладно — поехали. Похоронили Олди на Цветковском кладбище. Народу было немного, человек десять. Байкеры «Ночные волки», помню, приехали проститься...
— Чем вы занимаетесь сейчас, где работаете, если не секрет?
— Долгое время, 13 лет, я таксовал на своем микроавтобусе, но уже давно перестал. Невыгодно, на топливо много денег идет, ремонт машины дорого обходится. Да и психологически тяжело. Микроавтобус — это ведь компании, а где компании, там и выпивка. Надоело это всё. Тогда я еще дреды не носил, но атрибутика «Комитета» в салоне присутствовала. Многие меня узнавали, начинали друзьям звонить: «Петя, знаешь, кто меня сейчас везет?!»
Сейчас меняю коврики в разных магазинах, офисах. Я на этой фирме уже 20 лет. Начинал, между прочим, исполнительным директором, коммерческим директором, потом ушел таксовать, и вот уже шесть лет снова в этой конторе.
Но, если у нормальных людей карьера идет вверх, то у меня — вниз. Но я всем доволен. Физический труд в моем возрасте — а мне сейчас 59 — полезен.
— Существует ли сейчас «Комитет охраны тепла»?
— Интересный вопрос. После смерти Олди собрались те, кто много-много лет назад играли в «Комитете» — Андрей Брытков, Ира Метельская, Юра Щедрин, Андрей Коломыйцев. То есть, старый золотой состав. Одно время мы выступали все вместе, но в целом — не сложилось. Стали ругаться на репетициях, началась чехарда с составами, с солистами. Одно время Леша Бобров из группы «Закройте форточку» у нас пел, у него голос один в один как у Олди...
А однажды не было у нас солиста, и Андрей Брытков крикнул мне: «Пой сам!» Я тогда еще не стал петь, но задумался об этом. И теперь пою.
Ну а потом, года четыре назад, встал вопрос об авторских правах. У Олди же жена была, дети. А мы что?.. В общем, надо менять название. Долгое время я ходил сам не свой. Ну как так? «Комитет охраны тепла» у меня в крови, это большая часть моей жизни, родное название — как от него отказаться?
Но сейчас во мне всё это перекипело, улеглось. Что делать? Надо так надо. С юридической точки зрения — да, мы не имеем, наверное, права, использовать старое название. Но с человеческой... В общем, в переписке со вдовой Олди я дал слово старое название не использовать.
Долго не мог я собрать новый состав, но зато сейчас знаешь сколько нас?13 человек! Отличные музыканты! Половина мальчиков, половина девочек. Самому младшему — 14 лет. Кто-то раньше и не слышал никогда о «Комитете», но все хотят играть и продолжать традиции. Атмосфера в коллективе хорошая, доброжелательная. Гитарист у нас великолепный — Сергей Явников, его мне просто Бог послал. Это настоящий рок-н-ролльщик, таких людей очень мало осталось.
Начали мы думать над новым названием. Сначала хотели назвать группу просто «Комитет», но потом, когда нас много стало, решили называться «Общество КОмиТет». Причем, в слове «Комитет» «К», «О» и первая «Т» заглавные — как отсылка к тому, старому «Комитету» — «К.О.Т.». Может, это прозвучит пафосно, но и пусть. Я хочу продолжить дело Олди, хочу наполнить песни новым звучанием, чтобы они заиграли по-новому. Такая у меня миссия. Надеюсь, справлюсь.
Текст: Кирилл Синьковский. Фото автора и из архивов Александра Верешко и Владимира Касютина
© 2003-2026