Актер Драмтеатра Анатолий Лукин: самое страшное — когда стыдно выходить на сцену

— Мне грешно жаловаться на жизнь: оглядываюсь назад — много всего было. К концу учебы в Новосибирском театральном училище меня оставляли в местном ТЮЗе. Наш дипломный спектакль приехал посмотреть главный режиссер из Целиноградского театра — и пригласил весь курс к себе, но при условии: либо едет весь курс, либо не едет никто. Мне пришлось пожертвовать Новосибирским ТЮЗом, но я не мог подвести своих. В Целинограде мы не проработали и сезона: оказалось, нас просто использовали, эксплуатируя дипломные спектакли, много возили на гастроли, при этом держали все время в стороне от основной труппы, — и в коллективе начались сложности. Я ушел одним из первых, вернулся в Новосибирский ТЮЗ, где много и хорошо поработал четыре года. Благодарен ТЮЗу за то, что пришлось много покувыркаться на сцене, играть приходилось про 30–40 спектаклей в месяц — и роли были разные, не только большие. Одна из ролей, например, — избушка на курьих ножках (смеется). После этого совершенно пропал страх перед сценической площадкой — и я мог сыграть кого угодно.

Потом приехал к нам посланец из Томского театра драмы, чтобы набрать молодежь для пополнения тамошней труппы. Мы с женой приняли предложение. Я прослужил в Томском театре 13 лет. Тоже много работы было, грех жаловаться. Есть, конечно, несыгранные роли, но все сыграть невозможно…

— Первая роль в Томске — в спектакле Олега Афанасьева по очень популярной в то время пьесе «Валентин и Валентина». У нашего спектакля было тридцать аншлагов подряд — что-то невообразимое. Мы играли вместе с женой. Еще был один спектакль с местным колоритом — визитная карточка Томского театра — в котором я играл вождя племени эвенков. Костюм специально брали в краеведческом музее, театральные костюмеры скопировали его, но первый спектакль я играл, что называется, в аутентичном наряде. При Феликсе Григоряне, который был главным режиссером 10 лет, Томский театр драмы обрел второе дыхание. Мы дружили с питерским Александринским театром, обменивались гастролями. В Москве на гастролях по месяцу играли в театре Ленинского комсомола. И репертуар у нас был, конечно: «Прощание в июне» А.Вампилова, «Соленая падь» по прозе Сергея Залыгина — мы за него Государственную премию получили, — «Сирано де Бержерак», «Гроза»…

— Нет, Ле Бре. Тогда я был слишком молод для Сирано, а сейчас слишком стар. Как-то мимо меня пролетела эта роль…

— Когда имеешь дело с таким потрясающим материалом, как Шекспир или Ростан, хочется поставить это самому. Актер — профессия подневольная. Есть приказ о назначении на роль, тебя именно так увидел режиссер — и все. Хорошо, когда назначение на роль совпадает с твоими внутренними ощущениями, и автор греет, и режиссер нравится, и спектакль получился. А ежели нет? Бывает, попадаешь в спектакль — материал не нравится, режиссер делает непонятно что — и ты чувствуешь себя как артист совершенно беспомощным. Но все равно приходится работать: приказ есть приказ. Это самое страшное — когда стыдно выходить на сцену. Стыдно вообще: за театр, за спектакль и за себя тоже, что сделать ничего не можешь. Это и подтолкнуло меня пойти в режиссуру: теперь, что бы режиссер ни ставил, получается у него или нет, сам-то я себе роль выстрою, как считаю нужным, и сделаю так, что уж точно не будет стыдно выходить на сцену.

— Конечно, но это тоже страшная профессия — быть настоящим режиссером. Очень низкий коэффициент полезного действия на выходе. Ты задумал одно, актеры делают другое — получается нечто странное среднее. И чем ниже КПД, тем мучительнее тебе жить как режиссеру. Актер — профессия целиком зависимая, режиссер — совсем наоборот. Я никогда не будут ставить то, что мне не нравится. А то, что нравится, приходится пробивать в репертуар, убеждать. Но трагедия в другом: то, что ты получаешь на выходе после всех усилий, как правило, разочаровывает…

Моим дипломным режиссерским спектаклем в Щукинском училище была — не больше, не меньше — «Донья Росита, девица, или Язык цветов» Федерико Гарсиа Лорки. Эта пьеса вообще на тот момент ни разу не ставилась в Советском Союзе. Второй мой спектакль — «Приключение» Марины Цветаевой, — уже здесь, в Калининграде.

— Пока учился, продолжал работать в Томске — как играющий тренер: и ставил, и сам играл. Потом разошелся с женой, решил уехать. Был выбор: Южно-Сахалинск, Ростов-на-Дону и Калининград — там требовались артисты. Я приехал в Тамбов к приятелю и сказал: откуда будет первый звонок, туда и поеду. Первым позвонил Григорий Жезмер из Калининграда. Наверное, это случай, но поразительный: оказалось, что мы с калининградским театром родились в один год и в один день. Невероятное совпадение! Потом стал понимать, что это не просто так.

В 1985-м я приехал в Калининград — и сразу попал в спектакль «Я женщина» по пьесе Виктора Мережко. И потом, и до сих пор играл и играю здесь такие роли, что стыдно жаловаться. Поставил с 1985-го по 1994-й около пятнадцати спектаклей, в том числе «Приключение» Марины Цветаевой», «Романтики» Эдмона Ростана.

— Потом пришлось уйти из театра — кстати, из-за моей эпиграммы. В театре, как и в стране, тогда было сложное время, всем приходилось просто выживать. В связи с моей эпиграммой на тогдашнего председателя комитета по культуре мэрии Калининграда Александру Яковлеву меня вызвали на общее собрание коллектива театра и проработали, хотя советские времена уже вроде прошли. Видимо, эта эпиграмма была последней каплей, переполнившей чашу чьего-то терпения. До того еще артисты устроили голодовку на крыльце театра против увольнения главного режиссера В.Бухарина, коллектив театра раскололся. Было и такое, никуда не денешься. Жизнь театра — как качели: вниз-вверх.

Я ушел вместе с Валерием Бухариным. Валерий Лысенко предложил нам набрать двухгодичную театральную студию. Мы начали заниматься с ребятами, потом на базе студии сделали филиал ГИТИСа. Я преподавал сценическую речь и актерское мастерство, Валерий Бухарин был худруком курса. На базе первого выпуска возник театр на Бассейной. Обучение было изначально с музыкальным уклоном. По-моему, мы тогда приняли верное решение, поскольку сейчас актер должен быть универсальным — быть убедительным на сцене, петь, танцевать, играть на музыкальных инструментах.

— Я и преподавал, и играл почти в каждом спектакле, и сам ставил. У меня, кстати, и в Томске был свой любительский литературно-художественный театр в Томском университете, мы получили звание народного театра. Театр до сих пор существует. У меня занимались будущие историки и филологи, многие потом пошли учиться в театральные вузы.

— Да Бог его знает! Я не ставил себе цели делать из них актеров и режиссеров. Моя задача — сделать из них коммуникабельных людей, перефразируя: актером можешь ты не быть, но артистичным быть обязан. Артистизм ценится в любом профессии. И мои выпускники все интересные и очень отличаются от остальных — любо-дорого смотреть. Актерские навыки помогают в жизни.

— В Томске, потом здесь — по филиалу ГИТИСа и музыкальному театру. Еще в Школе искусств им. Чайковского, где я преподавал на музыкально-театральном отделении. Мы делали премьеры музыкальных спектаклей в концертном зале филармонии: «Снежная королева», «Стойкий оловянный солдатик» Сергея Баневича — мы возили его на фестиваль детских музыкальных театров, — «Бастьен и Бастьенна» на музыку раннего Моцарта…

— Я читаю стихи всю свою актерскую жизнь — и только высокую поэзию. Писать стихи начал в детстве, даже сочинение на аттестат зрелости на заданную тему написал в стихах, чем поразил всех. Потом, когда поступил в театральное училище, узнал высокую поэзию, стал разбираться в размерах, ритмах. Продолжал пописывать стишки, складывал их в папочку, после окончания училища прочитал — и они показались мне ниже всякой критики: наивные, глупые, примитивные. Я уничтожил их и дал себе зарок никогда больше стихов не писать. Но слова не сдержал — правда, никогда не показывал никому ничего, больше для себя писал, складывал в стол. Лет десять назад перебирал бумаги, смотрю — пожелтевшие листочки, прочел — вроде бы неплохо. Собрал их и начал опять писать. Сейчас вот сборник должен выйти — «Мой плот».

— У Юрия Лозы есть песня:

Перестройка и начало 90-х выкосили столько хороших мужиков: многие спились, многие ушли из жизни — просто не выдержали испытания прессом ответственности. Жуткое время, врагу не пожелаешь. Мне кажется, я выжил, потому что я меня был вот этот плот — мои стихи. Знаете, как хорошо в эпиграммах изживаются любые обиды — просто пар выпускаешь, и все (смеется).

— На малой сцене театра у меня идет поэтический спектакль «Опять любовь…». Мне не очень нравится это название, но, говорят, хорошо для рекламы. А в основе — две строчки Юлиана Тувима:

По этому принципу я и подбирал стихи. Они все о любви, но любовь здесь не молодая, щенячья, не прошедшая испытаний, а любовь мудрая, зрелая, выношенная. В программу входят произведения 16-поэтов: 26 стихотворений и три поэмы. Читается как единый монолог, без названий, строчка за строчкой. Музыкального оформления нет, музыка — в стихах, в разности ритмов. Но это не просто чтение, а спектакль, в котором мне помогает моя супруга. Начинаю с Пушкина:

Потом идут Лермонтов, Тютчев, Бунин, Мандельштам, Маяковский, Блок, Есенин, Арсений Тарковский… И Пушкиным заканчиваю. В программе три поэмы: «Черный человек» Сергея Есенина, большой отрывок из «Облака в штанах» Владимира Майковского, «И я был царь» Юрия Куранова. К весне планирую выпустить еще один поэтический спектакль, но уже на другую тему: «Сонет — от эпохи Возрождения до эпохи вырождения». В программу войдет по 10 сонетов каждого века, начиная с шестнадцатого.

— Как писал Пушкин, «суровый Дант не презирал сонета»… С Данте и начнем (смеется).

— Если выйдет сборник «Мой плот», то, наверное, придется делать.

— Пытался поставить «Каменного ангела» Марины Цветаевой, «Давным-давно» («Гусарскую балладу»), но по разным причинам получились осечки. Тогда я сказал себе: а тебе это надо? Всего не охватишь, к сожалению. Неосуществленным остался «Гондла» моего любимого Николая Гумилева — хотя в музыкальном театре мне удалось поставить его «Охоту на носорога». Но драмтеатре в последнее десятилетие у меня было много хороших ролей: Флоран в «Священных чудовищах» режиссера Морозова — любимейшая роль, — Дорн в «Чайке» Альгирдаса Латенаса, Сила Ерофеич Грознов в «Правда — хорошо, а счастье лучше» Валерия Маркина, домоправитель Мельвиль в «Марии Стюарт» Йонаса Вайткуса…

— Весь текст сильно сократили. Я играл Ле Бре, друга Сирано, в Томске, знаю весь материал почти наизусть. Вообще спектакль давался трудно, тем более, поэтический текст. Чтобы хорошо получалось говорить стихами со сцены, нужно всю жизнь этим заниматься. В театре, например, существует правда бытовой драмы — и тут мы все мастера. Но есть же еще правда поэтическая — это другой уровень, новый виток для артиста. К сожалению, не часто мы сталкиваемся с таким материалом — Шекспир, Ростан, Шиллер. Многие артисты даже не подозревают о том, что поэзия бывает с разным ароматом, разным колоритом, разной музыкой звучания…

Я раньше думал, почему мне так нравится Николай Гумилев. Все оказалось просто: в размере имени и фамилии заложен ключ к судьбе человека. НиколАй ГумилЕв — анапест, — и стихи у него звонкие, летящие. АнатОлий ЛукИн — опять анапест! Или возьмем Анну Ахматову. Почему у них брак не получился? Да и не мог он получиться, потому что: Анна АхмАтова — дактиль, две чистых трехсложных стопы с сильным ударением на первом слоге. У них в именах ударения вразнобой, нигде не сходятся. Все заложено в ритме имени, если правильно на это посмотреть…

— Да, прочитаю 6 ноября на торжественном мероприятии сонет «Театр», посвященный 65-летию Калининградского театра драмы: