Евгений Гришковец: "Благо мода на меня прошла"

Евгений Гришковец - режиссер, актер, писатель и даже чуть-чуть певец - 13 декабря выпускает новый спектакль. Он родился в Кемерово, живет в Калининграде и уже шесть лет «наезжает» в Москву, чтобы представить столичной публике новую постановку, пьесу, роман или диск. В своих спектаклях он обычно играет сам и, как правило, один. Его главный прием - монолог. И говорит он так, как говорим все мы - путаясь в словах, бросая предложения и перескакивая с мысли на мысль. Такие же у него и пьесы - сумбурные, эмоциональные и простые. Даже его роман «Рубашка» - с захватывающим сюжетом, красивой любовной историей и большим количеством персонажей - все равно в традициях «мыслей вслух».

На три премьерных «По По» - так называется постановка по рассказам Эдгара По, в которой Гришковец сыграет в тандеме с Александром Цекало, - уже за две недели билетов было не достать. А «мультичеловек» и «мультипрофессионал» уже планирует новый спектакль. Одновременно он работает над очередным музыкальным альбомом с группой «Бигуди»: зачитывает собственные «зарисовки» под музыку. О своей постановке, первой за три года, и о том, что же это за явление такое - «Евгений Гришковец», - корреспонденту «Русского Newsweek» Вере Рыклиной рассказал сам автор.

Вы уже ставили «По По» в Риге, почему вдруг решили привезти в Москву?

У этого спектакля такая странная судьба. Театральное решение его мне очень дорого, и вот все никак не удавалось показать его «моей» публике. Однажды волею судеб мне пришлось играть за одного латышского актера, ну так получилось. И мне ТАК понравилось играть этот спектакль, что я прямо захотел его поиграть. Я уже почти четыре года не выпускал новых спектаклей и соскучился по такому, ну, игровому существованию. И на самом деле у меня такого игрового существования в диалоге практически никогда на сцене и не было, и я очень хочу его сделать. А современность - как художественного решения, так и того, о чем там говорится в спектакле, - никуда не делась; может быть, даже стала острее. Поэтому я с удовольствием выпущу этот спектакль с Сашей Цекало. И я уверен, что таким его на сцене никто никогда не видел. Причем роль большая, по объему она даже больше, чем моя.

А почему Цекало? Вы его выбрали уже после того, как решили ставить «По По»?

Хм… это было после, да. Мы находились в диалоге с несколькими артистами, и артисты отказывались после того, как понимали, что нужно будет довольно много и странно «трудиться». И не решались выходить со мной на сцену. Не потому, что я такой выдающийся артист, а потому, что я вообще не артист. В их понимании. Кто-то требовал, чтобы была выдана пьеса, - у этого произведения же пьесы нет. Я мог бы написать, но тогда мы бы существовали с этим артистом в очень разной среде: он бы повторял текст, который написан - пусть мной, но написан, - а здесь очень принципиально, чтобы рассказывать свободно, то, как запомнилось.

То есть, чтобы было место для импровизации?

Ну да, там будет много импровизации, только я очень не люблю это слово. У спектакля есть жесткая структура, и у каждой части есть своя композиция. Просто это можно рассказывать разными словами, находя новые детали. Для этого нужен человек, который, ну... не чужд авторству. И уж точно, просто писатель не годится - все-таки нужен человек, который привык к сцене, и для него сцена не является страшным, экзотическим и может быть даже каким-то враждебным пространством. Я мог позвать кого угодно, но вот случай: мы познакомились с Сашей Цекало. Возникла симпатия. И потом я сделал вот это вот предложение, весьма робко сделал. Он с интересом его выслушал и тут же согласился. Сразу. И я очень рад этому обстоятельству. Потому что он - актер очень внимательный. Внимательный в том смысле, что понимает стиль повествования и понимает, каким образом этот стиль может быть приложим к нему. И он совершенно четко осознает, что ему не нужен похожий на меня на сцене персонаж, некий двойник Гришковца. Он прекрасный рассказчик с очень специфическим собственным построением фраз, даже с неким чуть-чуть звучащим киевским говором. И мне очень-очень нравится, как он репетирует. Все, что он придумывает, если и не остается в спектакле, то уж точно не противоречит ему. Просто получается, что он очень много всего придумывает, не все может поместиться в час двадцать будущего спектакля.

У Александра Цекало все-таки очень жесткое амплуа. Не мешает?

Ну, наверное, и у меня жесткое амплуа. Такая штука… Вот я его видел в самых разнообразных проявлениях, как он поет и играет на гитаре. У меня не было диска группы «Академия» в моей фонотеке. Но есть песни, которые мне действительно нравятся. «Я с другого корабля» - мне вообще очень нравится. И когда я ему сказал об этом, он так удивился, говорит «а мы ее всего-то один или два раза исполняли». А я ее запомнил, а видел-то давным-давно по телевизору. Потом я слышал, как он озвучивает фильм документальный, я его посмотрел с удовольствием. Он его озвучивал, читал текст за кадром: прекрасно, проникновенно, очень современно. Ну, амплуа… ну что это?.. У него очень яркая внешность, как, надеюсь, и у меня, и вот от этой внешности - что бы мы ни делали - не уйти. Я играю в спектакле «Дредноуты» одним способом, совершенно с одним типом героя, а спектакль «Как я съел собаку» - совершенно по-другому. Абсолютно! Но для публики-то это все равно я! Ну, потому что мы же все вместе ходили в одни и те же школы, и там был портрет Чехова на стене. И там было подписано: «В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда» и так далее. Да? И как будто это Чехов сказал. Но сказал-то это не самый симпатичный персонаж его пьесы. Поэтому что бы ни говорили мои персонажи или персонажи Саши, та самая публика, которую мы любим и для которой исполняем свои произведения, все равно будет уверена, что это лично я так говорю, так и думаю.

Фото: Владимир ЛуповскийВы похожи с Сашей или я ошибаюсь? Тем, что вы оба занимаетесь сразу очень многим, два таких «мультипроекта».

Ну, у Саши это сочетается еще и со всякими производственными проблемами и циклами, и задачами. Он еще и продюсер. Я-то занимаюсь только производством творческого продукта, то есть художественных произведений, в разных областях. А он занимается другими людьми. И в своей сфере он, конечно, мультичеловек. И уже на самом деле видно: он давно разобрался, что для него ценно, что менее ценно. Именно поэтому к спектаклю он относится с большой ответственностью, с интересом, как к такому интересному предложению, интересной возможности - начертить еще один вектор своих мультивозможностей.

А у вас так же?

У меня не так. Я редко откликаюсь на предложения, я их сам формулирую. Я точно так же, как и Саша, привык к формулировке предложения… Но я могу сказать, что по сравнению с тем, как занят он, я вообще, можно сказать, не занят...

А как вы решаете сделать новый шаг? Например, написать книгу?

За два месяца до того, как я сел писать роман, я не представлял себе, что напишу роман. Я писал пьесы и представлял себе отчетливо, как устроена пьеса. А пьеса - это диалог, это речь. И вот я себе представлял, как создается произведение, состоящее только из речи, из диалога. Очень хорошо себе представлял, как это может быть осуществлено в театре. А романная форма, полифоническая форма мне была вообще неведома. Но пришел замысел. Неожиданно. Вот так - раз! - и пришел замысел романа. Но! Я полагал, что не справлюсь с романной формой и не смогу написать книгу, и решил написать сценарий. А сценарий - это все-таки такое недопроизведение, это все-таки что-то такое базовое к созданию уже финального продукта, фильма. Но когда я начал писать, я понял, что вот то, что я напишу, я отдам это кому-то… и в том виде, в котором я это напишу, это принято не будет, это будет переделываться, и скорее всего меня самого попросят переделывать… мне будет неприятно. Поэтому я решил написать законченный текст, издать его в виде книги, а там уже как будет дальше писаться сценарий по этому тексту - это уже дело десятое: книга уже будет незыблемой. Так что это было неожиданно. Но! Это случилось только потому, что пришел замысел полифонического произведения. Где есть ритм, город, ездят машины, есть вчера, позавчера, будет завтра. Ведь этого всего нет в пьесе. Так что только замысел.

А проект с «Бигуди»?

Этот проект исключительно вырос из знакомства. Вот мы познакомились, общались, это было приятно, я им что-то советовал. Первая идея была такая: сделать что-то вместе, написать что-то такое вроде мелодекламации и тем самым мне самому попробовать как-то в комплексе с музыкантами исполнять что-то, а главное - привлечь к ним внимание. А потом это оказалось таким интересным процессом, что выпустили один альбом, сказали, что второго не будет, выпустили второй альбом, сказали, что третьего не будет, сейчас работаем над третьим.

А в ваших замыслах есть хоть какая-то коммерческая составляющая или все от внутренних потребностей?

До появления замысла нет никакой внутренней потребности. Появляется замысел, появляется и потребность. Мало того, этому начинает все подчиняться: то есть время, силы, сразу становится видно, что второстепенные желания - второстепенны. Появляется замысел - появляется не просто потребность, а жизненная необходимость. Я очень хорошо помню: я заканчивал «Рубашку» и уже очень уставшим понимал, я прямо ощущал, что то, что я ем, то, что сплю, то, что пью, что я обеспечиваю жизнедеятельность организма - все только ради того, чтобы роман был дописан. Я прямо ощущал себя функцией.

Но вы берете в расчет то, как ваше новое произведение примет публика?

Ой, нет. Я точно знаю, что публике бы не понравилось, если бы я стал рисовать картины. Или выпустил сборник стихов. Это точно бы не понравилось публике, хотя рифмовать я могу. Выпустить какие-нибудь графоманские стихи смогу запросто. Но нет ни замысла, ни оснований. Моей публике точно бы не понравилось, если бы я пошел политикой заниматься. Это оттолкнуло бы от меня публику. И у меня нет замысла. Но если я сойду с ума и у меня появится политический замысел, мне уже будет наплевать, понравится это публике или нет. Но это, подчеркиваю, в том случае, если я сойду с ума.

То есть, вы сами все решаете? Продюсер, менеджер и автор в одном лице?

Мы работаем все-таки в очень серьезном тандеме с Ириной Юткиной (помощница. - Newsweek). Но если появляется замысел, то, конечно, никто лучше меня не может понять формат. В каком месте. Для кого. Когда. И сколько должно быть по времени. Никто. Я могу это формулировать своим коллегам, и они помогают это обеспечивать, но то, каким образом это все должно быть, никто кроме меня сказать не может. Но и в менеджменте нет ни одной незначительной детали - даже походка.

Походка?

Походка - это понятие условное. Каждое следующее произведение - для человека публичного или, скажем так, небезызвестного - это как шаг. И в первом шаге, который делается человеком на художественном пространстве, в нем есть какой-то такой совершенно свободный акт творчества. Многие даже не рассчитывают зачастую на серьезное внимание. И я совершенно уверен, что любой талантливый и яркий поступок, произведение - у него нет шансов быть незамеченным. Но следующий шаг - после первого, талантливого, - он происходит совершенно в других условиях: когда к тебе пристальное внимание и когда от тебя этого ждут. И ты 100% не получишь однозначной счастливой такой оценки, как в первый раз, когда помимо того, что ты сделал что-то хорошее, тебе еще и удивились. И это самое сложное - чаще всего талантливые художники на московской территории этот второй шаг не делают. Или делают весьма компромиссно, потому что после первого шага на них рушится огромное количество предложений. Художнику, молодому, - ему нужно отказываться вообще от всех предложений. От всех. Потом, когда он сделает десять произведений, он может соглашаться на что угодно. Но второй шаг - важнейший. Его надо сделать крайне самостоятельно. И если ты сделал такой второй шаг, то уже в нем есть походка. Ну и, конечно, человек должен помимо культурных совершать еще и нормальные человеческие поступки. Иначе, как бы ты прекрасно ни писал, будешь подонком. Правда, какой-то интерес к тебе будет у публики.

Как раз хотела спросить вас про публичность.

Да, вот сейчас на улице - на площади - висит огромный баннер, я там рекламирую American Express.

Вот эта реклама как раз не очень соответствует образу вашего героя.

Это для меня такой осознанный поступок. Я этого совершенно не боюсь. AmericanExpress - это что? Это некая финансовая система, которая хорошо работает. И они сделали мне предложение, выбрали меня из какого-то количества разных людей, полагая, что я могу быть носителем вот этой карты и социально могу представлять их. Я социально вот такой вот человек. Потом была фотосессия в Севастополе: мне пришлось два с половиной часа простоять в море. Но это было тоже интересно, забавно. Для меня это приключение.

Но опять-таки, это вы можете пользоваться такой картой, а ваш герой?

Если в следующем спектакле я начну говорить о нищете и бедности, мне никто не поверит. Значит, об этом я говорить не буду!

То есть, ваш герой меняется вместе с вами?

Фото: Виктор СенцовКонечно: герой, который существует в «Одновременно», и герой, который существует в «Дредноутах», - это совершенно разные люди. И, разумеется, персонаж «Рубашки». Я помню, мои зрители, которые ходят на мои спектакли, - они восприняли выход «Рубашки» благосклонно, но отказали мне в праве писать о любви. Я помню эти сообщения на форумах: «любовная тема - это, конечно, не его стезя». Ничего. Есть люди, которые впервые познакомились с тем, что я делаю, купив в магазине «Рубашку». И потом, посмотрев спектакли, сказали: «Да, это, конечно, неплохо, но лучше бы он писал». Это все зависит от способа знакомства с чем-то, с моим творчеством и влюбленностью в то или иное. А когда человек влюблен в спектакль, в мой спектакль «Как я съел собаку», допустим, он даже защищает его от других моих спектаклей. Это нормально, я это очень люблю. Что тут сделаешь? Я буду продолжать. Правда, спектакль «Как я съел собаку» я играю все меньше и меньше, то есть почти не играю уже.

Почему?

Я устал от этого текста, устал от героя. Мне интереснее играть другое. И «Одновременно» ждет та же судьба. Он тоже уйдет в некую копилку редко играемых спектаклей. Для меня самая актуальная сейчас постановка - «Дредноуты». Вот сейчас будет спектакль «По По», который тоже будет сильно развиваться, и конечно я просто не могу удерживать в оперативной памяти столько спектаклей. А как только я сделаю новый, который я задумал уже, то те точно попадут в копилку, из которой я иногда буду их извлекать и радовать публику, соскучившуюся по ним.

А то, что вы сейчас так популярны, не смущает? Недавно стали «писателем года» по версии гламурного GQ. Такая некая попсовость…

Не-не-не! Попсовости нет никакой! Ну что вы?! Ну какая?! Присутствие просто в культурном контексте - стабильное в течение нескольких лет - это разве попсовость?! Вот, что очень тяжело переживает русский художник и хуже всего переживает русский музыкант, житель рок-н-ролльных пространств? Он достигает некоего пика, потом с этого пика он опускается куда-то и дальше должен - ну, по идее, - жить довольно ровной стабильной жизнью: ежегодно выпускать альбомы. В Америке или в Англии так все и живут. Стабильное состояние должно восприниматься как чудесное, очень плодотворное и самое главное, нести возможность для вдумчивого такого, скрупулезного творчества. Но у нас это воспринимают как ужас - и начинают себя вести черт знает как. Так и я просто нахожусь в стабильном культурном контексте. И благо, мода на меня прошла. Есть длинная долгая перспектива, в которой можно достойно несуетливо существовать, радовать публику и самому делать новые вещи в самых разных направлениях. Это очень важно, что удалось, не засуетившись, оказаться в рамках культурного пространства.

А в тусовке удалось?

Вот не знаю, что это такое. И никто меня не ощущает в тусовке, потому что я не тусуюсь. Я бываю иногда в каких-то местах, на каких-то мероприятиях, которые так или иначе связаны с деятельностью моих близких друзей. Я просто это не люблю. А потом, я же живу в Калининграде.

А в Москву не хотите перебраться?

Нет. Мне нравится в Калининграде. Потому что в том, что я живу в Калининграде, есть та самая дистанция - ну она просто в 1000 километров. Вот и все. А потом там идеальные условия для работы. Мне ведь никто не может помочь - могут только не мешать. Вот там никто не мешает.

Источник: Русский Newsweek

Дискомфортная среда

Главный редактор «Нового Калининграда» Алексей Милованов о том, чего не хватает Калининграду, чтобы стать удобным для жизни городом.