Обычная квартира в старом фонде на улице Комсомольской, на дверях — надпись фломастером: «Независимая художественная акция музей As… Is Presentorium»… Антикварная мебель, полы, устланные коврами, «дзэновские» подушечки на диванах, уютная кухня, в углу огромный телеэкран, в течение всего нашего разговора без звука идет медитативный фильм, в то же время тихо звучит другая музыка, а все стены увешаны работами абсолютно феноменального художника Валентина Юшкевича… Специальный корреспондент «Афиши Нового Калининграда.Ru» Евгения Романова открыла для себя пространство неактивных метафор и пообщалась с координатором этой художественной акции Димой Сорокиным.
— Какое слово будет наиболее верным для определения того, что вы делаете, — музей, проект, художественная акция?
— Самым правильным будет многоточие, которое стоит между As и Is в названии нашего музея, то есть: «как, нечто есть». Художественная акция — прежде всего, художественный жест, потому что мы занимаемся искусством, а искусство — это всегда какая-то новация, какая-то неопределенность, минное поле, на которое мы вступаем, абсолютная неизвестность. По-моему, поле искусства — это самое экстремальное поле, которое вообще есть на этой земле. Многие не совсем точно воспринимают искусство, считают, что это, например, библиотека, статика, некая культура, в том числе, телеканал «Культура», который многим кажется таким загадочным, далеким, непонятным. Напротив, искусство — это совершенная неопределенность, абсолютный экстрим.
В чем заключался наш художественный жест? Конечно, мы хотели музей — и он существует как музей. Но… вдруг на тебя находит какое-тоэстетическое озарение, ты принимаешь решение, это все должно быть спонтанно, поскольку искусство — всегда эмоция, образ, который рождается вдруг… Я беру в руки фломастер, выхожу на лестничную клетку и пишу на двери: «Независимая художественная акция музей As… Is Presentorium». Название к тому моменту мы уже придумали, необходим был сам жест. Мы сфотографировали его и тотчас же выложили в интернет…
— Итак, ваша дверь, на которой фломастером зафиксирован ваш художественный жест, — это уже объект искусства?
— Конечно!
— А как отнеслись соседи к появлению в их подъезде целого музея?
— Спокойно. У нас ведь тихо — все-таки, музей.
— Все-таки — музей?
— Конечно, какие-то функции музея мы исполняем — мы демонстрируем объекты. Но главная задача музея — не демонстрация объектов, а сохранение культурного наследия, его изучение, научная работа, которая проводится вокруг культурных объектов. У нас в названии музея есть слово Presentorium: вы можете набрать это слово в интернете — и поиск покажет только наши объекты. Это слово — тоже своего рода поэтическое озарение: в музей добавлено пространство поэзии, многозначности, тайны. Через нашу любовь у людей, которые к нам приходят, рождается какое-то особое чувство, таинство — это и есть объекты этой поэзии. Если люди проповедуют вместе с нами одну простую мысль, что вера и поэзия — по сути, одно и то же, значит, они наши адепты.
— Вы говорите о высоких вещах, но давайте все же немного спустимся на землю. Что нужно для того, чтобы стать официальным музеем, — и хотите ли вы сейчас предпринимать для этого какие-то шаги?
— Нужно идти в юридическую контору и регистрировать так же, как предприятие или ИП, только желательно, чтобы это была некоммерческая организация. Есть разные формы: фонды, союзы, частные учреждения и т. д. В некоммерческой организации вы денег в карман учредителей не зарабатываете, деньги распределяются в соответствии с уставом на нужды этой организации, например, на приобретение чего-то, на развитие и пр. Самая интересная для меня форма, которая существует в российском законодательстве, — некоммерческое партнерство. Совершенно гениальная форма. Скажем, у вас есть своя частная домашняя коллекция, она остается в вашей собственности, вы только передаете этому некоммерческому партнерству свои ресурсы в управление — ту же коллекцию, дом, квартиру и т. д. Это может быть какой-то коллективный музей из кучи всевозможных микро-коллекций.
— В Калининграде ваш музей существует около двух лет, до этого вы обитали в Москве. А когда вообще началось существование вашей
коллекции в такой вот музейной форме?
— Лет десять назад мы начали впервые приобретать какие-то интересные вещи из сферы искусства, но сама концепция музея возникла чуть позже. Стала формироваться экспозиция. Любой коллекционер начинает с того, что покупает какие-то разрозненные вещи. Мы с моим партнером из Калининграда. Представляете, люди заработали какие-то деньги, вдруг увидели какие-то вещи, которые привели их в состояние шока. Кто-товкладывает в квартиру, еще куда-то, а они решили вложить в то, что увидели в Музее Востока, — на тот момент это был молодой Даши Намдаков (известный российский скульптор, художник, ювелир, — прим. «Нового Калининграда.Ru»). Феноменальный скульптор, мы впервые видели произведения такого уровня мастерства. У нас была довольно крупная сумма, но самым большим откровением было то, что человек с улицы может прийти, заплатить деньги — и стать коллекционером.
— В какой форме ваша коллекция существовала в Москве и что вынудило вас два года назад перебраться в Калининград?
— Жизнь музея — это взлеты и падения. У нас на Арбате была съемная квартира, достаточно большая, мы разместили там около ста полотен, люди приходили. Я не веду коммерческой деятельности, у меня нет никакого большого заработка. Случился кризис — и спонсоров стали больше заботитькакие-то другие проблемы, это был вопрос даже не столько денег, сколько эмоционального кризисного надлома. Банк, который оплачивал нам аренду квартиры на Арбате, заявил: мы не понимаем, почему мы должны это делать? Конечно, моя вина была в том, что я не мог толком им все объяснить. Возникло непонимание — и мы не смогли оставить эту коллекцию целиком в Москве, где она была очень востребована, потому что в основном в ней был представлен московский художник. Пришлось вывезти художника такого уровня в Калининград, где его никто не знает, и практически начать с нуля. Было трудно, конечно.
— Тогда расскажите о том самом художнике, произведения которого составляют основу вашей коллекции…
— Это Валентин Юшкевич — протоиерей. В художественной среде его называли батюшка (как «таможенник Руссо»). Он примитивист, художник-самоучка. Последние 15 лет своей жизни писал картины, к живописи пришел случайно. Был очень далеким от мира человеком, немного блаженным. Жил в Москве, 25 лет прослужил в храме на Калитниковском кладбище. Несмотря на то, что жил в Москве, он как будто не знал всех деталей цивилизации, был очень непосредственным человеком — как будто снежный человек оказался посреди такого объемного, шумного города.
В 80-м начал писать картины, художественная среда его открыла в 1989 году — благодаря искусствоведу Алле Михайловне Зайцевой. Она говорила, что когда в первый раз увидела его картины, у нее пелена с глаз спала: «Я увидела настоящее». Это странная вещь, когда вы прикасаетесь к чему-тонастоящему: среди массы шелухи, мифов, скандалов и прочего — и вдруг что-то самобытное, как есть. Почему у нас и в названии музея — «As…Is» («как есть»), это просто формула смирения. Батюшка воспринимал мир с каким-то глубинным смирением. Много святых людей, но они не всегда свою интуицию могут переложить в творчество и передать вам это послание. Батюшке повезло — он нашел совершенно неповторимый способ передачи послания, этого чуда — чуда первотворения и, одновременно, чуда всепрощения. Мы наблюдаем это на его картинах: всё прощено и все прощены, вы уже можете жить, только не говорите друг о друге ничего плохого, как проповедовал батюшка, пусть между вами будет только любовь.
— Сколько работ Валентина Юшкевича в вашей коллекции?
— Более 150-ти — это, наверное, больше половины всех работ, которые существуют на сегодня. Он писал очень много, большая часть была вывезена в 90-х годах в Европу и Америку. Его вывозили пачками в то время. Для русских людей это было дорого — 400 рублей стоила картина в начале 90-х, то есть две зарплаты инженера. В какое-то время таможня стала проявлять инициативу, некоторые картины были арестованы, их судьбу мы до сих пор не знаем. Кое-что отправилось в Америку, были слухи: что-то погибло, что-то сгорело там в каких-то частных музеях. В галереях Италии и Франции иногда всплывают работы Юшкевича.
— А в российских музеях есть работы батюшки?
— В Музее «Царицыно» есть (Государственный историко-архитектурный, художественный и ландшафтный музей-заповедник. — прим. «Нового Калининграда.Ru»). Батюшку мало кто выставляет, потому что он сам не стремится себя показать, он ищет своего зрителя тайными тропами. Он как будто всегда оставляет место кому-то: пожалуйста, вам надо себя показать — показывайте, а я подожду… В том же «Царицыно» проходила выставка «Двести наивных картин» — Юшкевича там не было. Мы где-то даже и рады этому, потому что он не совсем наивный художник…
Есть еще Музей наивного искусства Москвы, но там он не выставляется постоянно, а лежит в фондах хранения, поскольку у них очень маленький зал — меньше, чем у нас в Калининграде. Еще в Тюменской художественной галерее в фондах есть Юшкевич… В общем, Юшкевич в России есть, но посмотреть его можно сегодня только у нас.
— Кто приходит смотреть на картины Валентина Юшкевича?
— Информация о нас, к сожалению, только в интернете — это, прежде всего, «Новый Калининград.Ru», другие калининградские информационные порталы, Афиша.Ru (там есть региональные разделы). Почему-то не все местные порталы откликнулись, хотя я всем разослал информацию, что выставка у нас проходит постоянно и бесплатно, нужно всего лишь позвонить и договориться о времени.
Люди приходят нечасто, потому что, может быть, здесь не совсем принято просто так приходить в какое-то такое полузакрытое, необычное, почти таинственное учреждение. Может быть, это непростое искусство даже несколько шокирует неподготовленного человека, но искусство и не обязано нравиться сразу, оно не равно вам, оно всегда новация — и вы до него все время должны подрастать. Искусство для того и создано, чтобы вы росли за ним, а не оно шло вслед за вами. Искусство само фильтрует людей. Есть люди, которым это необходимо, как манна небесная.
Конечно, чаще приходят люди из других городов. Существует традиция: когда вы приезжаете в какой-то провинциальный город, стыдно чего-тоне знать, допустим, про какую-то закрытую местную выставку или что-то в этом роде. А для местных жителей не знать таких вещей — это норма.
— Насколько я понимаю, в музее можно не только посмотреть на картины и послушать вашу экскурсию по выставке, но и просто — побыть там?
— Разные люди приходят. Одним нужны лекции — к нам приходили студенты с кафедры культурологии, мы читали выездные лекции. И экскурсии делаем, если это необходимо. Другой человек придет — ему нужна только тишина, даже музыка отвлекает, хотя музыка у нас звучит достаточно редкая, например, Мортон Фельдман — американский композитор, который ушел из жизни в один год с батюшкой. Это немножко «дзэновский» композитор, а мы немножко проповедуем дзэн. У нас рядом с иконой Спасителя могут находиться какие-то буддистские образы, такая эклектика — в порядке вещей, потому что As…Is.
Наш музей — пространство неактивных метафор. Это значит, образы, которые у вас рождаются, непреложимы к тому, чтобы из них сделать мораль, проповедь, секту, церковь и т. д. Сегодня рождается один образ, завтра — другой, и есть какая-то свобода дыхания поэзии, биения ее сердца, которое хочется услышать, поэтому и нужна тишина. Можно прийти, посидеть, выпить чаю. У нас есть жертвователи, которые дают ежемесячно небольшую сумму — мы можем позволить себе купить чай и кофе. Люди, которые хотят проявить какую-то свою личную альтруистическую идею, могут принести не скоропортящиеся продукты «к чаю» (печенье, конфеты) для следующих посетителей по принципу «подвешенного кофе»…
— Вы — частный коллекционер, и для вас представляет интерес не только обладание произведениями искусства, но и их оборот: не коллекционер бы вы были, если бы ваша коллекция была статична в течение долгих лет. Вы, конечно же, в курсе нынешней ситуации на российском арт-рынке, поскольку не один год варились в этой каше. Что представляет собой на сегодня этот арт-рынок?
— Арт-рынок по отношению к России — слишком громкое слово. Такое же громкое, как арт-дилер, хотя я могу так себя называть, поскольку обслуживаю не одну частную коллекцию, выступаю, как куратор и обязан создавать концепции выставок, давать консультации и обоснования коллекциям — люди должны знать, что они коллекционируют. В Калининграде мы тоже оказываем такие услуги, условно говоря — потому что денег ни за что не берем. Люди, которые нуждаются в какой-то консультации, могут прийти, поговорить. На арт-рынке нет смысла обманывать. Покупателей искусства в России единицы: если в Москве найдется сотня, это хорошо. Если у галереи есть один покупатель, галерея считается выдающейся. Потока покупателей нет. В основном люди покупают случайно, в подарок, себе в спальню что-то повесить — и эти предметы, как правило, бывают не самого высокого уровня.
Коллекционер, кода начинает, обязательно совершает ошибки — и это необходимо, он должен какое-то время пожить с приобретенными вещами. Он вешает вещь на стенку, живет с ней — и через год понимает, что жить с ней не может, он перерос ее, нужно что-то другое, а эту — продать. Дилер должен ему помочь эту вещь продать, с выгодой для себя или без, неважно. Удалось — значит, он поведет этого коллекционера по жизни дальше. В разгар кризиса мне в три дня нужно было продать очень много работ Даши Намдакова, и мы распредели его по самым дорогим коллекциям: практически весь Даши оказался у олигархов. С олигархами, как вы понимаете, довольно часто приходится общаться (смеется).
— А когда продавали Валентина Юшкевича, не жалко было?
— Конечно, жалко. Для того чтобы купить что-то более феноменальное, надо продать то, чем какое-то время уже обладал. Но надо сказать, что мы покупаем Юшкевича дороже, чем кто-либо на арт-рынке — и это уже говорит о честности нашей позиции в отношении этого художника. Я следую правилу: лучше переплатить, чем недоплатить, чтобы следующая картина Юшкевича пришла тоже к нам, а не в какие-то другие руки.
— Если уж все не так хорошо даже с российским арт-рынком, о калининградском, наверное, и спрашивать не стоит…
— Ну, не так все плохо.
— В таком случае, как много у нас состоятельных людей, которые серьезно занимаются или хотели бы серьезно заниматься коллекционированием, — и есть ли потенциал у калининградского арт-рынка?
— Потенциал есть, есть художники, хотя, конечно, большая их часть определенным образом ориентирована. Впрочем, это провинция: здесь, может быть, некоторые художники никогда и не знали каких-то удачных больших выставок, когда могли бы вдруг почувствовать свободу. Когда художник зависим от местного рынка, он начинает под этот рынок делать работы. Но это не значит, что он не работает «в стол» и не делает настоящее искусство, что называется, в отрыве от заказчика. Такое искусство и надо приобретать, а не то, которое вы видите в сувенирных лавках, и не то, которое вам пытаются впихнуть в глянцевых галереях. Хотя и там бывают хорошие вещи, но в основном — искусство на подарки, на сувениры.
За настоящим искусством надо приходить в мастерские. Я заходил в Калининграде в мастерские художников — и они мне показывали совершенно иные работы, нежели те, что у них висят внизу (в выставочном зале регионального Союза художников — прим. «Нового Калининграда.Ru»), невозможно же иногда смотреть. А поднимаешься на второй этаж — к Чередниковым, Даниленко, Машихину, Семенихину, — и понимаешь, что есть замечательные работы, которые может приобрести даже начинающий коллекционер с небольшим достатком. Нужно попробовать — только тогда человеку станет ясно, нужно ли ему коллекционировать дальше, как-то развиваться в этом направлении, сможет ли он это любить.
— Давайте тогда скажем телефон, по которому можно позвонить и напроситься к вам на экскурсию…
— Прежде всего, о нас все есть в сети. Нужно набрать слово Presentorium в поиске — выйдете на социальные сети, где и фото, и видео, и виртуальная прогулка по музею. Мой телефон 8 911 462 95 52, звоните, говорите, когда вам удобно подойти. Я, к сожалению, не всегда нахожусь в Калининграде и не всегда смогу тотчас вас принять, но всегда можно договориться на будущее — и я буду рад, что у вас появилось желание посетить нашу экспозицию.
Текст — Евгения Романова, фото из личного архива собеседника
© 2003-2026