Сергей Корнющенко — человек в культурной среде области известный. В 2007 году он, будучи выпускником режиссерского факультета Российской академии театрального искусства (мастерская Леонида Хейфеца), поставил имевший огромный резонанс спектакль «Рита Шмидт Кто Угодно» (18+). В его послужном списке — работа главным режиссером Воркутинского государственного драматического театра, постановки в Польше и Казахстане, участие в съемках многих сериалов. Один из последних его проектов — спектакль «(Не)возможная встреча» (6+) о первых переселенцах Калининградской области, поставленный в рамках проекта организации «ЮЛА» (Юная лидерская армия). Декорацией для спектакля стало всё здание довоенной постройки школы № 3 на Октябрьской площади, а актерами выступили сами ученики.
В интервью «Новому Калининграду» Сергей Корнющенко рассказал о превратностях актерско-режиссерской судьбы, о том, почему его больше не интересует драматический театр и почему ему захотелось написать книгу о темной стороне града Китежа.
— Сергей, что вас привело на сцену?
— Болезнь, я думаю....
— В смысле?
— Ну, разве это нормально — хотеть выступать? Есть в этом что-то болезненное, что-то неправильное. Когда я учился в ГИТИСе, Леонид Ефимович Хейфец рассказывал, что однажды проснулся от каких-то кошачьих звуков. А это жена-актриса сидит на краю кровати, раскачивается и плачет. Он: «Боже, что с тобой?» «Я не играла уже месяц».
— Но такое, наверное, происходит, когда человек уже познал прелесть сцены. А начинается-то всё с чего?
— Я родился в Калининграде в районе «Вагонки». Было такое ощущение, что все мы, местные школьники, рождены для Вагонзавода. Нас с шестого класса уже отправляли рабочие профессии получать. Я, помню, сломал фрезу какую-то, и меня больше не подпускали к станку. Впрочем, это не помешало заводу выдать мне в десятом классе удостоверение слесаря-фрезеровщика какого-то разряда...
Отец у меня всю жизнь проработал на Вагонзаводе, мама — в заводском детском саду, то есть в той же системе. Я, по идее, тоже должен был связать свою жизнь с этим предприятием, но как-то не проникся заводской романтикой. Зато я всегда участвовал в выступлениях, связанных со чтением, с декламацией, становился лауреатом городских, областных, районных, конкурсов. То, что приходилось читать со сцены, мне, как правило, не очень нравилось, но сама сцена влекла каким-то необъяснимым образом...
А еще помню какой-то яркий детский спектакль в нашем Драмтеатре, куда меня родители привели. Там на сцене был пиратский корабль, мне понравилось. Потом, через много лет, я пытался выяснить, что это была за постановка, наводил справки — не ставили у нас ничего подобного. Видно, гастроли какие-то были... Но в целом я никогда не был в восторге от нашего Драмтеатра.
Репетиция спектакля «Провинциальные анекдоты» (18+), дипломной работы Сергея Корнющенко в театре на Бассейной, фото из архива собеседника
— Почему?
— Наверное, потому что было с чем сравнивать. Меня в детстве каждое лето отвозили в Сибирь, в деревню. Я обладал слабым здоровьем, родители, наверное, рассчитывали, что я там помру и похороны в Сибири обойдутся дешевле, чем здесь. Шучу...
Ехали мы через Ленинград или через Москву, задерживались там на несколько дней, ходили в театры. И на их фоне наш выглядел, мягко говоря, не очень... В школе нас часто гоняли на какие-то спектакли в Драмтеатр. Я помню, как народный артист Николай Петеров, царствие ему небесное, остановил спектакль про трагическую судьбу лейтенанта Шмидта, потому что какие-то школьники сильно шумели. Петеров сказал, что мы продолжим, когда умолкнет галёрка. И это было сделано так пафосно, что, я, будучи ребенком, это очень остро почувствовал и даже как-то внутренне съежился.
— Куда решили поступать после школы?
— В «Щепку». В Высшее театральное училище имени Михаила Щепкина — на курс Юрия Мефодьевича Соломина. Того самого, что «адъютант его превосходительства». Но в этот год отменили отсрочку от армии для студентов, поэтому нас, абитуриентов, сразу предупредили, что тех, кто сразу после школы приехал, не возьмут, потому что нет смысла. Человек только поступит и сразу на два года уедет. Но я всё равно попробовал поступить. Не получилось...
— В армии не пропало желание стать актером?
— Ничуть. Потом я еще долго и очень успешно не поступал в самые разные театральные вузы. Список учебных заведений, куда меня не взяли, очень длинный. Когда хочу похвастаться, я даже говорю: «Я не поступил ко всем!»
— Но вы все равно не сдались.
— Говорю же — болезнь. Я просто не мог представить свою дальнейшую жизнь без театра. Мне становилось страшно, что такое может со мной случиться. У меня внутри просто всё переворачивалось — так мне хотелось быть актером. Вернувшись в Калининград, я стал играть в Литературном театре у Альберта Сергеевича Михайлова. А потом совершенно случайно увидел на афишной тумбе, которая стояла на пересечении улицы Леонова и проспекта Мира объявление о наборе в театральную студию к Валерию Васильевичу Бухарину (в 1987-1993 гг. он был главным режиссёром Калининградского областного драмтеатра — прим. «Нового Калининграда»), с которым я был знаком — он поставил в Литературном театре спектакль, в котором я участвовал. И все бы ничего, но за два года учебы я понял, что никакой не артист.
— Как так?
— Да вот так! Не хватает мне природной органики, раскрепощенности.
— Но и это не отвернуло вас от театра!
— Конечно. Я подумал, что, если мне не дано быть артистом, стану заниматься режиссурой. Так вышло, что здесь, в Калининграде, набирал курс Леонид Ефимович Хейфец. И мне на него удалось попасть. Учеба там меня еще больше укрепила в мысли, что актерство — это не мое. Будучи человеком рефлексирующим, я наблюдал за людьми удивительно раскрепощенными. У нас в Москве был, так сказать, побратимский курс, который тоже вел Хейфец. Там были такие люди, как Наташа Мотева (она, кстати, из Калининграда), Паша Деревянко — органичный как кошка. А я просто деревенею на съемках при команде «Мотор». Внутренняя свобода — такая штука, которую трудно воспитать, выработать. Можно, конечно, долго и упорно работать над собой, но в итоге результат всё равно будет средний. С этим актерским даром нужно родиться. Он либо есть, либо его нет...
— А как вы искали себя в режиссуре? Этот путь оказался легче?
— Да не сказал бы. Поступил я со скрипом. Плохо сдал экзамены. Бухарин мне на этот счет что-то даже раздраженно высказал. Предполагалось, что он будет вести курс вместе с Хейфецем, но совсем скоро Валерия Васильевича не станет... В итоге меня взяли, можно сказать, по блату вместо одной хорошей девочки. Я её не знаю, но до сих пор чувствую перед ней вину. И сейчас просто хочу попросить у нее прощения... Учеба давалась мне тяжело. Мне всегда был близок формалистский литовский театр. Я даже придумал легенду, что меня родители взяли из литовского детского дома.
— Как сокурсники и преподаватели реагировали на эту историю?
— Да нет! Я эту легенду никому не рассказывал, я её придумал для себя. Как некий стержень, как основу. Надо же было как-то себе объяснить, почему я не понимаю того, чему меня учат. Я хотел в формализм уйти, но Хейфец меня всегда останавливал. Он мне напоминал, что Пикассо не сразу стал тем самым Пикассо. Перед тем, как перейти к кубизму, он научился классическому рисунку, он умел каждую косточку в теле человека нарисовать. Вот и мне, по мнению Хейфеца, сначала нужно было научиться хорошо «рисовать», а потом уж пускаться в эксперименты.
— А чем хорош литовский театр?
— Трудно объяснить. Это какой-то росчерк пера, какое-то дуновение ветра, что-то едва уловимое...
— По окончании ГИТИСа вы поехали в Воркуту. Как так вышло?
— Совершенно случайно. Просто повезло. В Воркуту же было не попасть — там надбавки северные, двойная зарплата, большой отпуск. Я искал место, где можно ставить спектакли, и посылал письма куда только возможно. Послал письмо и в Воркуту — без особой, впрочем, надежды на успех. Но мне совершенно неожиданно перезвонил директор Воркутинского театра. «Не думали ли вы про „Тартюфа“?» — спросил он. Я никогда не думал про Тартюфа, но сказал, что, конечно же, я всю жизнь мечтал поставить «Тартюфа». Я приехал в Воркуту, и мне сразу предложили стать главным режиссёром. Проработал я там полтора сезона.
— Недолго...
— Я довольно быстро понял, что там не дадут создать труппу, выстроить репертуар. Директор преследовал свои цели, главный администратор — свои. Думаю, дело было в том, что у меня стал появляться определенный вес в коллективе, и никто из начальства властью делиться не захотел. Обычная история... Словом, собрал вещи и вернулся в Калининград, где мой однокурсник Женя Ипатов предложил поучаствовать в проекте под названием «D-театр».
— Почему — «D»?
— Впоследствии я слышал много версий на сей счет. Писали, что это-де «другой» или «дойче», в смысле — немецкий. Но всё на самом деле проще. Нас, создателей проекта, было четверо, поэтому хотели назвать театр четвертой буквой алфавита. Но в русском алфавите четвертая буква — «Г», и это, как вы понимаете, не вариант... Решили взять четвёртую букву латинского алфавита. А это — «D».
Сцена из спектакля «Рита Шмидт Кто Угодно» (18+), 2007 год. Фото: Юлия Алексеева
— Ваш спектакль «Рита Шмидт Кто Угодно» (18+) по повести Юрия Буйды наделал в 2007-м много шума. Вызвал скандал. Это было вашей целью? Вы специально выбрали для постановки такой материал? (Это история о трагической судьбе немецкой девочки, которую мать в момент депортации из области оставила на воспитание двум русским сёстрам-переселенкам — прим. «Нового Калининграда»)
— Да нет, конечно! Я всегда говорил, что этот город ничем не пронять, ничем не всколыхнуть. Он слишком равнодушный, слишком сонный.
— Воркута не такая?
— В Воркуте, я помню, зрители полчаса после спектакля могли спорить в фойе. Обсуждать, что получилось, что — нет, вспоминать какие-то прошлые спектакли. Возможно, дело в том, что там было больше образованных людей. А больше их, скорее всего, потому, что зарплаты там были хорошие в советское время, лучшие кадры привлекались. В том числе это касается и творческой интеллигенции. Одна женщина рассказывала мне, как жили они с мужем прекрасно при СССР. У нее зарплата триста рублей, у мужа — 600-800. То есть больше тысячи на двоих. Огромные деньги! Едут они в Сочи отдыхать. Муж, говорит, мог оттуда на один день в Киев на футбол слетать, а она в Одессу в оперу.
У людей в Воркуте к концу Союза на руках скопились какие-то немыслимые суммы наличными, и всё это одномоментно сгорело. Для многих это стало шоком, народ в буквальном смысле массово, целыми семьями, сходил с ума. Мне говорили: «Вот видите ту женщину, она на почве потери денег стала не в себе, и мы её взяли в театр из жалости, чтобы она с голоду не померла».
— В Калининграде тоже у людей деньги водились. Все-таки город рыбаков...
— Но здесь таких страстей я не помню. Может, здесь народ порациональнее. Наверняка многие хранили сбережения в валюте, несмотря на то, что иметь её было запрещено... Не знаю, в чем причина, но народ в Воркуте совсем другой, более открытый, что ли. Мы, калининградцы, довольно сильно отличаемся. Не исключено, что дело в характерной для местных жителей прибалтийской замкнутости, некоторой отстраненности. Повторяю: у меня нет однозначного ответа на вопрос почему там так, а у нас — иначе.
— Зачем же вы тогда решили ставить эту крайне жесткую вещь, если все равно не рассчитывали растопить здесь ничьи сердца?
— В первую очередь нам самим это было интересно. Мы понимали, что больше нигде такой спектакль сделать не сможем, потому что он про эту землю. Ни в Воркуте, ни в Семипалатинске, ни где-то еще он никому нужен не будет...
— А нужным ли он оказался здесь тогда, почти 19 лет назад?
— Можно сказать, этот спектакль похоронил театр... Поначалу всё было нормально. Потом пошли какие-то публикации в прессе критические. Видимо, из-за этого нам отказали в зале Театра кукол, где мы поначалу играли. Мы переместились в Дом офицеров на Кирова, и там случился инцидент с закидыванием сцены помидорами или чем-то еще... Это был то ли шестой, то ли седьмой спектакль.
Сцена из спектакля «Рита Шмидт Кто Угодно» (18+), 2007 год. Фото: Юлия Алексеева
— Вы доиграли до конца?
— Доиграли, но были, мягко говоря, ошарашены. Мы правда не понимали — за что? Ребята, мы никого не хотели оскорбить! В мыслях такого не было!...Однако все попытки объяснить свою позицию, свои мотивы успеха не имели. Создалось впечатление, что нас просто не хотели слушать.
— О чем был этот спектакль, в вашем понимании?
— Об искуплении, об изломанных судьбах, о неспособности простить, о том, что жизнь порой похожа на колею, с которой невозможно свернуть. Сложно объяснить в двух словах...
— Чем все закончилось?
— На нас написали заявление в районную и в областную прокуратуры. Я ходил, давал объяснения. Формально спектакль никто не запрещал, но играть мы его перестали, потому что нам просто стали отказывать в площадках. Помню, была история с Историко-художественным музеем. Нам разрешили там сыграть, мы продали билеты. Подходим к 15.00 , чтобы подготовиться к спектаклю, а на дверях музея — замок. И объявление висит: мол, закрыто по техническим причинам. Зрители уже походят, что делать — непонятно. И я стал под дождем людям деньги за билеты отдавать...
А потом еще мы сыграли спектакль в ДК моряков. Туда еще телевизионщики с Первого канала приезжали. В фойе завязалась потасовка. Оператор якобы оттолкнул активистку, которая пришла выразить возмущение спектаклем. Был суд, но оператора оправдали... Всего мы сыграли «Риту» 11 раз. Потом поставили еще мюзикл по Кафке. Ну и на этом — всё, театр перестал существовать.
— Почему? К спектаклю по Кафке, насколько я понимаю, претензий ни у кого не было?
— Мы все устали от этой ситуации, выгорели... Меня пригласили в Ольштын — ставить спектакль, и я уехал. А когда вернулся, артисты, с которыми работал в «D-театре», были заняты в других проектах.
— Какую роль в этой истории сыграл известный писатель Юрий Буйда? Он ведь местный, родом из Знаменска...
— С самого начала мы всё хотели сделать по правде и по закону. Мы просили у Буйды разрешения на постановку. Посылал ему сценарий, который он одобрил. Мы обещали ему какой-то процент со сборов. Тут он сразу рукой махнул и сказал: «Ну, если что-то будет...» И он сразу заинтересовался конфликтом вокруг спектакля, поддерживал нас как мог.
— Как на вас отразилась эта история? Какой след она оставила у вас в душе?
— Могу честно признаться — она меня сломала. Не полностью, в чем-то я не поддался, но в целом — да. Пожалуй, сломала...
— Калининград — театральный город?
— Да что вы! Ни в коем случае! Никогда не был и никогда не будет, я думаю. Тут все уходит в песок...
— Что нужно делать, чтобы исправить ситуацию?
— Это так не делается. Как вы себе это представляете? Мы тут все соберемся: «Давайте делать Калининград театральным городом!» Такое происходит на небесах...
— Чем вы занимаетесь сейчас?
— Я больше не имею отношения к драматическому театру. Во-первых, не зовут. Те театры, с которыми когда-то работал, не приглашают, а завязывать отношения с новыми — нет желания. Да и в целом не то настроение... Сейчас я занимаюсь исключительно социальным театром. Например, год работал в психиатрической лечебнице в Петербурге. Поставил спектакль с преступниками, пациентами закрытого отделения. Лучшее время жизни!
— Правда?
— Во всём мире социальный театр — обычная вещь. Делают спектакли с изгоями, с психически больными людьми. У меня всё это соединилось — пригласили в проект в больнице «Пряжка», которая официально называется больница Николая Чудотворца. Это очень старое учреждение, с историей. Там умер писатель Гаршин, там же, по легендам, скончалась несчастная жена Петра Ильича Чайковского. Там освидетельствовали Бродского и Цоя. То есть, можно сказать, такое культовое для Санкт-Петербурга место. И вот там я оставил спектакль по мотивам рассказа Серея Довлатова «Когда-то мы жили в горах» (18+). Артистами были осужденные, которых признали невменяемыми.
— Они понимали что происходит?
— Ну конечно! Это в целом нормальные люди. Они рассказывали свои истории, которые как бы вплетались в ткань спектакля. Люди вспоминали своё прошлое, пытались его анализировать. Охраны в отделении нет, только санитары, которые не вооружены. Видимо, пациенты, с которыми я работал, считались неопасными. Они всегда ждали меня у решеточки, с удовольствием участвовали в репетициях. Я, конечно, отдавал себе отчет, что интерес к ним обусловлен не только тягой к прекрасному — за участие в создании спектакля полагались какие-то поощрения: дополнительный чай, еще что-то в этом роде. Но в любом случае было видно, что пациентам процесс доставляет удовольствие, я как будто воздух им с собой приносил. Но нас, конечно, сразу предупредили, что ничего нельзя передавать — ни им, ни от них. А просьбы звучали постоянно: «Передайте маме записочку» и все в таком роде.
Иллюстрация из спектакля по рассказу Довлатова (18+)
— Вам не было страшно работать с таким контингентом? Ведь всё же преступники...
— Ну да, там содержатся разные люди — от убийц до тех, кто украл телефон. Но страшно мне не было. Однажды я почувствовал, что один человек что-то замышляет. Это был такой закоренелый зек, который сидит едва ли не с подросткового возраста. И он все время твердил: «Хочу на зону, хочу на зону». Я смотрел на него и понимал, что он может что-то выкинуть. И действительно, однажды он не пришел на репетицию. Оказывается, пытался бежать. Его, конечно, поймали и перевели в какое-то другое учреждение, с более строгим режимом.
— Был итоговый спектакль?
— Конечно. Увидеть могли его пациенты больницы и те, кто был приглашен организаторами проекта «Закрытый показ» (18+), который курирует довольно известный актер Андрей Носков.
— Что-то подобное вы делаете и в Калининграде?
— Да, в рамках сотрудничества с общественными организациями «ЮЛА» и «Становление» проходят спектакли, где люди делятся историями борьбы с разными зависимостями и ждут отклика от зала. У «Юлы» еще есть проект «Спасение из забвения», который связан с сохранением кладбища первых переселенцев на улице Камской. И этот проект предусматривает создание пяти спектаклей со школьниками и студентами разных учебных заведений. Первый спектакль мы отыграли в школе № 3. Дети талантливые, открытые. Мне нравится с ними работать.
Вся школа — театр: ученики поставили спектакль о первых переселенцах
— Вы ходите в местные театры как зритель?
— Очень редко. И, если это случается (последний раз такое было уже довольно давно), я очень быстро начинаю задавать себе вопросы: «Что я тут делаю? Зачем я все это смотрю? За что меня наказали?»...
— Чем вы это объясняете? Разочарование в театре? В профессии?
— Да тут все сразу. И разочарование, и личные обстоятельства. Много чего намешано...
— Вы одно время довольно активно снимались в отечественных сериалах. Чем запомнилась эта работа?
— В нулевых годах, где-то уже ближе к десятым, я жил в Москве и активно ходил на кастинги. Схема простая: ты приходишь, тебя записывают, а потом через какое-то время начинаются звонки — предлагают, как правило, эпизодические роли. Потом ты, что называется, попадаешь в обойму, поэтому занят чаще. Как-то раз я поучаствовал в съемках сериала «Вкус граната» (16+). Простенькая история о любви на сорок серий, ничего особенного. Я играл английского посла, у меня было несколько реплик, которые потом зачем-то вырезали. Но зато я три съемочных дня провел в доме Владимира Брынцалова. Помните этого эксцентричного миллионера? Его имя одно время было на слуху, он даже в 1996 году участвовал в президентских выборах...
— Где этот дом?
— В Салтыковке. Это под Москвой. Собственно говоря, Москва практически...
Дом Владимира Брынцалова, фото из архива собеседника
— И как жил Брынцалов?
— Он в этом доме, как я понял, не жил давно. Внешне — особняк как особняк. Трехэтажный. Ничего особенного. Но внутри — всё в золоте.
— Даже, извините, унитазы?
— Я не знаю, может быть, личные — и золотые. В тех помещения, где велась съемка, сантехника была обыкновенная. В смысле, дорогая, наверное, но не золотая...
— С кем из звезд довелось сниматься вместе?
—С Бариновым снимался, с Юрием Цурило, с Жанной Эппле. В том же сериале «Вкус граната» роль арабского шейха исполнял Регимантас Адомайтис. Пока съемка готовилась, у нас было несколько минут, чтобы поговорить. «Я по-русски не очень» — он говорит. Я по-литовски немного говорю, поэтому предложил перейти на его родной язык. У Адомайтиса глаза на лоб: «Откуда знаете?». «Я из Калининграда», — отвечаю. Он такой с раздражением: «Калининград — не Литва!» Как будто я на этом настаивал... На этом, собственно, наша беседа и закончилось — надо было уже сцену играть. Кстати, и ее в итоге вырезали... Как, впрочем, и сцену из сериала про министра Фурцеву, где я играл охранника Жукова. В чем тут логика, зачем это делается, я не понимаю. Но оплачивается эта работа хорошо. Смену отработал — и две недели можно жить спокойно.
— Недавно у вас вышла книга «Взыскующий града» (18+), расскажите о ней.
— Началась эта история давно. У режиссеров ведь как? Что-то пришло в голову — запиши, что-то почувствовал — запиши. Всё потом пригодится в работе. Вот я и записывал. А потом понял, что возникают какие-то персонажи, они начинают жить, действовать. Возникла в голове история о том, как трое везут в гробу четвёртого в какую-то деревню. Но покойник на самом деле живой. Потом я совершенно случайно узнал, что есть такой синдром Котара, при котором человек, получивший травму головы, начинает себя ощущать мёртвым. Вот так, поэтапно, стала вырисовываться эта история, и я начал получать удовольствия от процесса работы над книгой. Длился он долго, книгу я писал десять лет. Правда, с перерывами.
Это легенда о тёмной стороне града Китежа, который, как мы знаем, ушел под воду. Мне с детства не давал покоя этот сюжет. Постоянно рождались мрачные мысли о том, как бы выглядел этот град, если бы существовал на самом деле. Я не воспринимаю себя как писателя. Я не Тургенев, не Пушкин, не Толстой и не Достоевский, но я надеюсь, что какие-то достоинства в этой истории есть.
Текст: Кирилл Синьковский, фото: Юлия Алексеева, из архива героя публикации и Юлия Власова/ «Новый Калининград»
© 2003-2026