В этом году Калининградская область отметит своё 80-летие. К этому событию «Новый Калининград» запустил рубрику — «Воспоминания первых переселенцев». Это истории тех, кто приехал в завоёванную Красной армией Восточную Пруссию в конце 1940-х годов и стал первыми советскими жителями этой земли. Мы рассказываем, как восстанавливались, переименовывались и заново заселялись разрушенные войной города, каким был быт, как выстраивались отношения с оставшимися в регионе немцами. В феврале прошлого года мы рассказали о калининградке Вере Алексеевне Обрехт, в апреле — о Владимире Рувимовиче Загацком, чьё детство прошло на Шпандине, а в сентябре — о жительнице Гурьевска Галине Евгеньевне Скопцовой, чья мама приехала в Кёнигсберг вместе с эвакогоспиталем № 1803. Новая история — о дочери таможенника Николая Якушева, Людмиле Николаевне Якушевой, приехавшей в Калининград в январе 1947 года.
Людмила Николаевна провела детство в районе улицы Суворова и на Шпандине, а её отца отправили на Запад с Дальнего Востока, где он в годы войны принимал ленд-лизовские грузы из США. «Новому Калининграду» она рассказала о быте советских таможенников-бессребреников, суровом послевоенном детстве, смертельных детских забавах и вынужденном владении тремя огородами.
— Людмила Николаевна, где вы родились и как ваша семья попала в Калининградскую область?
— Родилась я 13 октября 1944 года в Петропавловске на Камчатке. А в январе 1947 года мы приехали в Калининград по направлению отца — его отправили сюда на работу, на восстановление таможенной службы. Отца звали Якушев Николай Васильевич. В таможне он работал с 1938 года, а до этого служил в армии. В таможню попал в 25 лет (он 1913 года рождения).
— В документах у вашего отца написано, что он служил в НКВД. Таможня разве входила в ведомство НКВД?
— Нет, таможня входила во Внешторгтранс, в НКВД она не входила. Он служил в этих войсках, когда был в армии.
Родился папа в деревне Лаптево Тульской области. И когда ему исполнилось 17 лет, он уехал работать в Москву. В семье самым младшим был, и разница с братьями и сёстрами была где-то лет 20. В Москве он устроился в трамвайный трест рабочим по прокладке путей. Когда его призывали в армию в 35-м году, он уже был бригадиром. Потом его направили служить в войска НКВД на Дальний Восток.
— Пограничником был, получается?
— Он ведь мне про это не рассказывал, но в документах есть запись о зачислении его в 62-й морской погранотряд. Знаю также, что в армии он отслужил три года, а потом в часть приехали вербовщики, которые сагитировали его в таможенную службу. Дело в том, что в его родной деревне к этому моменту родители умерли, и сестры просили его согласия на продажу дома. Он дал добро, и возвращаться ему было некуда. Поэтому и согласился остаться на Дальнем Востоке.
Вербовали в таможню исключительно грамотных. А он по тем временам был очень грамотный — шесть классов образования. В таможне с таким образованием 30 лет отработал, и лишь потом его дальше заставляли учиться. Помню, что сомневался, осилит ли.
— Если ваш отец с 1938 года работал в таможне, то получается, что на фронте он не был?
— Да, но во время войны он обслуживал «Второй фронт». Знаете, наверное, что это поставки по ленд-лизу из США. И он, значит, работал сначала во Владивостоке, где стал начальником таможенного поста, потом на Камчатке (он был начальником Петропавловской таможни), откуда направлял грузы через Дудинку и Певек. У меня есть его партийная учетная карточка — там всё записано. К этому времени он уже женился (мама моя была из-под Новосибирска, из Каргата), уже родился сын. Мама рассказывала, как они из Владивостока на Камчатку добирались вместо недели целый месяц, потому что попали в шторм. Весь этот месяц они болтались в море и жили в трюме. Ничего им не страшно было.
— Маму вашу как звали?
— Мария Владимировна Семченок. Родом она была из мелких фабрикантов. Дед её в Виленской губернии имел чайно-развесочную фабрику. Не знаю, но каким-то образом они оказались в Сибири. Но это произошло ещё до революции, потому что там и мама родилась в 1913 году, и ее сестра Лена, которая на два года ее старше. Мне они ничего о той жизни не рассказывали, а я особенно и не интересовалась. Знаю только, что бабушка моя по маминой линии была из поляков и в девичестве носила фамилию Высоцкая, а дед, Семченок Владимир Сафронович, служил в Белой армии. У меня даже фотография его есть. Ещё знаю, что его лишили права голоса, и он не мог на выборы ходить. Это называлось «из бывших людей». Работал он писарем в колхозе или совхозе, так как грамотный был. Родом был, если не ошибаюсь, откуда-то из Белоруссии. По крайней мере, служил в Гомеле, судя по фотографиям. Умер он очень рано, в 52 года. На почве всех этих переживаний и гонений у него случился рак желудка. И осталась бабушка с пятью детьми (вообще их было семь, но двое умерли в младенчестве). Один мальчик, Николай, и четверо девочек, в числе которых была и моя мама. Николай потом погиб на фронте, но у него дочь осталась. В общем, в роду были и поляки, и белорусы, а мы стали все русские.
— По отцу тоже смесь национальностей?
— Знаю, что дед мой по отцу, Василий Якушев, принимал участие в Русско-японской войне 1905 года. Вернулся живой, но без ноги. Он был хороший сапожник и моего отца этому ремеслу обучил — он тоже умел ремонтировать обувь. Иногда ходил на свалку возле завода «Янтарь» и набирал там кожу всякую и резину для ремонта обуви.
— С камчатского детства что-нибудь помните?
— Да ничего практически. На память у меня только шрам остался, и то я заработала его по дороге с Камчатки в Калининград. Мы заезжали к родителям мамы (они нам, кстати, целый мешок сухарей насушили), и там я с русской печки упала на плиту с такими чугунными кружками. Вот головой в этот самый кружок угодила. Хорошо, что печка тогда не топилась.
Был, кстати, ещё один неприятный эпизод во время переезда. В Московском метро я потеряла валенок. Хорошо, что его какая-то женщина нашла. Она догнала нас и отдала этот валенок. Что бы я делала без обуви в Калининграде в январе, не знаю. Зимы тогда были очень холодные.
В Калининград мы приехали в январе 1947-го. Здесь создавали таможню, и нужны были кадры для улучшения её работы. Так как у отца был восьмилетний опыт, его и вызвали как специалиста. Он работал тут старшим инспектором.
— Помните, каким был приезд?
— Вокзал тогда ещё не работал, поэтому нас привезли на улицу Портовую, где была товарная станция (она только в Перестройку заглохла, но и сегодня стоит). На тот момент в центре города оставалось значительное движение поездов. Так вот отец нас оставил в зале ожидания станции, а сам пошёл искать свою работу и договариваться с жильём. Вещи мы сдали в камеру хранения, где тогда работали только немцы. Мешок сухарей, который мы от родственников везли, тоже сдали. И хоть бы один сухарь взяли эти немцы. Честные были, видимо. Или наших боялись очень.
К слову, папа привёз с собой малярию. Его очень сильно трясло. Потом его положили в больницу. Вылечить его смог один врач из госпиталя, который прошёл всю войну. Но сначала его лечили хинином, поэтому у него сильно ухудшился слух.
Мама тоже тяжело болела, но у нее был перитонит. Спасли её пенициллином, который на тот момент уже стали применять. Перед маминой выпиской папа покрасил пол и положил доски на кирпичи, чтобы не топтать. Так мы 2-3 дня ходили, пока всё не высохло. Пока родители лечились, мы жили с бабушкой, которую вызвали из Сибири. Она мне успела сшить красивое платье. Еще помню, что тогда во время шторма повалило много деревьев, и мы по ним лазали. Там я своё платье порвала от подола до середины спины.
— Где вы поселились, как приехали?
— Сначала нам дали какое-то временное жильё, а потом мы жили в доме 108 на улице Суворова (это перекрёсток с улицей Камской). У него была вывеска «Berliner Haus». До войны там было что-то вроде гостиницы для водителей (напротив бензоколонка стояла, на которой они заправлялись), а в доме напротив жила прислуга. Здание требовало ремонта. Работы внутри здания проводили женщины-немки. Они очень голодали, и наши родители и соседи их подкармливали, хотя сами не шиковали.
Дом был без удобств: туалет — на улице, печное отопление, только холодная вода. Но потом как-то быстро нам провели газ. На площадке второго этажа, где мы жили, были деревянные кладовки, которые использовали как холодильник. Однажды мама пошла за мясом, а там дверь открыта и мясо исчезло. Она услышала топот на лестнице, пошла на звук и увидела, как со двора уходит немка с этим нашим мясом. Мама не стала её догонять, так как заметила, что у женщины опухшие ноги. Видимо, голод заставил пойти на воровство.
— Сейчас ведь этого дома нет уже?
— Да, его снесли. Он некоторое время был ведомственным. Там мы жили с 1947 по 1963 год, на втором этаже. У нас была большая трёхкомнатная квартира. Мы сначала в ней вчетвером жили (мама, папа, я и брат, который в 1942 году родился), а потом в 1957 году приехала мамина сестра Елена из Каргата с дочкой Галей и с нашей бабушкой Марией Степановной.
— Хозяйство вы какое-то держали?
— Да. Во дворе у нас стоял добротный немецкий сарай. Очень большой. Там было отделение для машин, гараж, а на втором этаже был отсек, в который можно было сено заготавливать. В этом сарае-гараже мы держали кур. Потом то ли в 1949 году, то ли в начале 50-х отец ездил с работниками таможни в Литву за коровами. Одну корову они купили на таможню, а вторую отец купил нам. Эту корову мы тоже держали в сарае. За домом были луга с оросительными каналами, которые соединялись с рекой Товарной. Сейчас это уже не река, а так, ручей. Но его надо почистить. Если его почистить, то это будет широкая река. Вода там была прозрачная — просматривалось всё чуть ли не до дна. Было и хорошее течение. И эта река выходила на улицу Транспортную.
А сзади, еще ближе к заводу «Янтарь», находилось озеро, которое мы называли Торфянка. Торфяное дно у него было, но оно тоже было чистое. Мы туда купаться ходили. Мы с братом там чуть не утонули. Он толкнул меня, а я и пошла на дно, только пузыри пускала. Он увидел, что я не всплываю, — и нырнул. А я его за шею. У берега было, поэтому он как-то зацепился, и мы все-таки с ним выплыли.
В первые послевоенные годы на этой Торфянке постоянно ловили угрей. Дело в том, что там очень много было трупов. Видимо, немецких военных. Кто не знает, тот угрей любит, а мы как-то с детства их не очень. Когда маленькие были, отец про это особенно не рассказывал, чтобы аппетит не отбивать. А что было кушать тогда? Особенно-то есть нечего было. Благо, что мы держали корову. Но корову отцу вскоре пришлось продать.
— Почему?
— Когда Сталин умер и пришёл Хрущёв, новый указ был издан, что коммунистам в городе нельзя держать вот таких крупных животных. Нам обидно было, потому что луга прямо рядом с домом были и отец сено там косил, да и сеновал над гаражом очень удобным был.
Кроме того, что указ вышел, на отца ещё и донос кто-то написал, что он якобы продаёт молоко. Поставили условие: либо партбилет на стол, либо корову продавай. А я как раз заболела — у меня была начальная стадия туберкулеза, и молоко очень было нужно. Продали корову, значит, и отец купил козу. Благодаря этой козе я как-то все-таки выкарабкалась. Я даже помню себя в таком состоянии. Такая вечно синяя ходила.
— Брат ваш так не болел?
— Брат нет. Отец очень за мной ухаживал. Мама лапши свежей сделает, а папа курочку зарубит, супчик сварит (он очень хорошо готовил): «Ну, поешьте, ну, поешьте». А я копаюсь, копаюсь в этой курице и есть не хочу. Кроме этого туберкулеза, еще глисты завелись или даже солитёр. Я совсем дохлая была. А потом как-то все слава богу. Как видите, дожила до такого возраста.
— Вы ходили в детский сад?
— Да, он был на улице Кровельной (сейчас это улица Новикова). Домой я возвращалась сама, потому что мне было около семи лет тогда. Помню, что как-то пришла, когда мама уже накрывала ужинать. Открываю дверь, а мама спокойно говорит: «Вот и Люда пришла». На столе стояла горячая картошка.
— Ещё что-то примечательное было в вашем районе?
— На противоположной стороне улицы Суворова за домом было озеро. Оно и сейчас имеется. У него стоял немецкий дом, где жил тот, кто охранял и содержал немецкое кладбище, которое теперь называется парком Гагарина. Вернее, в этом доме уже никто не жил, конечно, и дом уже был разрушенный, но у него был сад, и мы туда лазили за вишней.
В стороне порта, напротив поворота на Транспортную, была немецкая фабрика, которая изготавливала пуговицы. Во время войны ее разбили, и там на территории очень много было пластмассовых пуговиц. Они везде валялись поплавленные, и мы туда постоянно бегали эти пуговицы собирать. Рядом с фабрикой стояли механические мастерские от рыбного порта. Они долго работали. Я не знаю, работают они сейчас или нет.
А если повернуть налево, на завод «Янтарь», то на правой стороне стоял хлебозавод № 4. Там выпускался хороший белый хлеб. В Перестройку все это развалили и даже разобрали по кирпичам. А рядом с этим хлебозаводом была воинская часть, где служили моряки. В конце 50-х годов и в начале 60-х (я школу закончила в 1963-м году) моя двоюродная сестра, которая приехала из Каргата, там встречалась с моряком. Он убегал к ней в самоволку. К нам иногда приходили патрули и спрашивали, есть ли у нас такой-то.
— С военными никаких других проблем не было?
— А как же. После войны в нашем районе иногда разыгрывались нешуточные события. Напротив нашего дома жил милиционер. И почему-то именно во дворе его дома часто происходили драки гражданских и военных. Причем дрались по-настоящему. Военные снимали ремни и бились вот этими бляшками. Это был кошмар вообще. И вот этот милиционер однажды выскочил и в воздух стрелял даже, чтобы разогнать толпу.
— Из-за девушек дрались?
— Я не знаю, из-за чего они там дрались. Нас, детей, никто не пускал туда, конечно. Я тогда в школе ещё училась, а двоюродной сестре лет 17 уже было.
Кстати, у нас первый класс был очень большой и очень сложный, потому что в нём много было переростков. Была война, и дети просто не учились в это время. Потом многие пошли в тюрьмы. Вот один из переростков, Коля Жильцов, например, во время войны горел. У него были сильные ожоги. Жил он сначала с матерью, потом в общежитии, а потом он свою квартиру получил. В Перестройку его сильно избили, вывезли на окраину и оставили в каком-то сарае. Его какая-то знакомая нашла и выходила. Он долго еще пожил, работал дворником.
— Вы в одной школе учились или переезжали?
— Нет, не в одной. Закончив свою 28-ю школу (тогда образование только 7 классов было), я переехала и пошла учиться в школу возле кинотеатра «Родина». Её номер был то ли 6-й, то ли 16-й. Там я отучилась восьмой и девятый классы, а потом началась реорганизация системы образования, и нас перевели в 45-ю школу, которая была рядом с заводом «Янтарь». Там отучилась ещё два года. Школа эта, кстати, мало просуществовала. Может быть, после нас еще года два. И у нас была такая учеба: две недели мы учились, а потом две недели работали при заводе «Янтарь» — получали специальность. И я получила специальность «электрообмотчица». Мы впятером туда пошли, перематывали электродвигатели вручную, и нам даже платили. Я получала 16 рублей месяц, по тем деньгам это хорошая была добавка. Мама никогда не брала эти деньги, а говорила: «Откладывай себе, мало ли для чего пригодятся». И вот я на эти деньги на выпускной себе купила платье и туфли. Получается, что свою трудовую деятельность я начала на калининградском «Стройдормаше» в ноябре 1963 года. Чуть меньше года я там проработала, без двух недель. Из-за этого целый год у меня из стажа убрали.
— Вы помните, когда впервые выехали из своего района? Куда вы поехали?
— Мы выезжали, когда построили гастроном на Киевской, на углу с улицей Павлика Морозова. Вот это было уже сверх всего. А так в основном мы как-то ходили по всем делам по улице Суворова. Недалеко от нас два общежития стояли. Они и сейчас стоят. Одно и сегодня общежитие, а другое — жилой дом. И вот в этом общежитии был магазин, куда мы ходили. Там покупали хлеб и другие продукты. Ну и вот помню, когда Хрущев пришел к власти — у нас тогда пропал хлеб, стояли большие очереди за хлебом, за батонами. И мы ходили всей семьей, занимали очередь, чтобы взять на каждого человека по батону или по булке хлеба.
Ещё помню такой этап взросления, когда мне давали 10 копеек, и я могла пойти кино посмотреть в кинотеатре «Родина». Правда, не помню, что я там смотрела. Когда ещё постарше стала, то мне запомнился американский фильм «Великий Карузо».
— Общественный транспорт в городе ходил?
— Из общественного транспорта в городе в основном был трамвай. С этим связан один тяжёлый случай, который произошёл с отцом — однажды он чуть не погиб. Трамваев было мало, а народу обычно много. Как-то папу сбили с ног на посадке, и толпа по нему пошла. Его очень сильно помяли, повредили грудную клетку, чуть насмерть не затоптали.
— В центр города вы выбирались? Туда, например, где Королевский замок стоял.
— К замку нас водили со школы, ещё в начальных классах. А потом мы лазали в развалинах Кафедрального собора, там по лестнице можно было подняться сбоку. Вот по Королевскому замку мы не лазали. Пацаны туда ещё ходили, а вот девчонки как-то нет.
— Оружие не находили? Ваш брат этим не баловался?
— К оружию нас никто не не пускал. Это ведь нужно было бегать в развалки в центр, а нас туда не отпускали. Наши парни бегали вот на это кладбище, которое сейчас парк Гагарина. Не знаю, что они там делали. Кстати, когда его сделали парком, это был очень хороший парк. Там каждые выходные играл оркестр, была живая музыка. Было там что-то вроде небольшого клуба с летним театром. Там кино крутили, там же можно было в шашки-шахматы поиграть, что-то можно было и почитать. Мы туда ходили сначала на детскую, а потом и на танцевальную площадку.
Напротив находилась пожарная часть, рядом с которой ещё одна горка была, с которой мы зимой на санках и лыжах катались. Расположение было таким, что мимо шла дорога на Берлин через Шпандин. Там, где сейчас новая заправка, в нашем детстве была песчаная насыпь. Эта насыпь пересекала ручей. Видно, немцы пытались поставить мост и сделать ещё одну дорогу. С этой насыпи мы зимой катались. Есть такие вещи из детства, которые не забываются.
— Какие-то происшествия с друзьями и одноклассниками можете вспомнить?
— Конечно. Происшествие было даже с соседом, который жил в нашем доме. Он постоянно что-то искал со знакомым парнем. Нашли они снаряд и попытались его разбить. Произошел взрыв. Приятель нашего соседа погиб, а ему распороло живот и он выполз на дорогу, держа вот это всё. Его машина подобрала, отвезла в больницу. Он жив остался, но с того момента перестал расти, и горб у него вырос. Какой-то сбой произошёл.
Мы ещё в детстве ездили в лес. В район Ладушкина в основном. Собирались компанией и ездили на попутных машинах. Грузовик останавливали, забирались в кузов и сидели там на доске. Никто не спрашивал, пристегнуты мы или не пристегнуты. И не помню, платили мы что-то или нет.
— Зачем ездили? За грибами?
— Нас посылали родители за ягодами. За малиной особенно. Там же было очень много ягод. Черника, малина. Шикарные были леса. Это не то, что сейчас. Там ничего подобного уже нет. Лет десять назад я еще моталась туда. В последнее время больше за ежевикой. Её много стало. И клещей, конечно. Раньше они тоже были, но, мне кажется, не в таком количестве.
— Вы помните поездки на море?
— Это что-то было! И туда не уехать, и оттуда не приехать.
— Машины у отца разве не было?
— Не было. Откуда там машине взяться? Не было никакой машины. То, что отец получал, на то мы и жили. И вот свое хозяйство. У нас ничего не было. Ездили только на дизеле. Помню, что специальные пропуска выписывали на День Военно-морского флота в Балтийск. Это тоже целая эпопея была. А потом уже чаще начали на море ездить. Очень хороший был пляж «сковородка» в Зеленоградске. Пляж очень широкий был. Не такая полосочка, как сейчас.
— Какие-то хулиганские истории помните из детства, которые были связаны именно с вами?
— Хулиганили мы, да. После 1953 года, когда наш дом перестал быть ведомственным, потому что началось сокращение работников и финансирования в таможне. В доме осталось очень мало тех, кто работал в таможне. Его передали городу и закрыли в нём красный уголок, потому что за него, видимо, надо было платить. По-моему, мне тогда лет 14 было. Я запомнила это, потому что мероприятия таможни тогда стали проводить в торговом порту, в здании, где находилась сама таможня (там для торжеств специальная комната была, где и нас, детей, собирали, подарки на праздники вручали). Так вот в доме нашем осталась веранда, куда пустили художников. Свои пустые металлические полотна они выставили на эту веранду, а мы по этим полотнам попрыгали. Вызывали нас в милицию. Внушение соответствующее сделали. Были разборки.
— Что за художники у вас жили?
— Они не жили, они работали там.
— Студия была?
— Я не знаю, что это было, студия или нет. Но факт тот, что там работали художники, а мы на их полотнах попрыгали. В милицию я с отцом ходила. Помню, что отец возмущался, почему милиционер с детьми разговаривает в форме.
— А должен был как? По гражданке?
— Не знаю, наверное. А второй случай привода в милицию у меня был, когда я уже работала в промразведке «АтлантНИРО» (числилась береговым матросом) и училась в вечернем политехникуме на специальности «Электрооборудование промышленных предприятий и установок». Это была чисто калининградская история. Мой брат тогда пошёл в море и стал привозить валюту. Тогда в городе уже открылся специальный магазин на улице Богдана Хмельницкого. И вот в этом магазине купила я плащ болоньевый. В этом плаще я пришла заказать себе пальто и сидела в примерочной. И вдруг девчонка подходит и проверяет у меня этот плащ. Я говорю: «Не поняла, а в чем дело?» И тут мне предъявляют, будто я украла этот плащ. Эта девчонка вызвала милиционера, и меня тут же забрали в милицию. Я оттуда позвонила на работу, а с работы позвонили моему отцу. Милиция не успела оглянуться, как все мои защитники пришли. Тогда уже у той девчонки начали спрашивать, Ну и стали спрашивать, почему она решила, что это её плащ. «Вот у меня тоже такой». Правда, следователь не хотели меня отпускать и начал выяснять: «А где вы валюту взяли?» А какая это валюта была? Господи, бумажки! Боны те самые. Объяснила, что брат в море ходит. Как сейчас помню, что был это 1966 год.
— Кстати, об одежде. В фотоальбоме видел снимок, где ваш отец в медвежьей шубе. Он привёз ее с Камчатки?
— Откуда шуба на фото, не знаю. Но с Камчатки у него было кожаное пальто. Хоть он и не был на фронте, у него была тяжёлая жизнь в период войны. Ничего лишнего отец не брал, потому что был очень порядочный человек и честный. Он не мог украсть и взять что-то. Пока он работал в таможне, мы ничего не видели. У нас, к слову, продолжается таможенная династия. Моя старшая дочь тоже работает в таможне, в Мамоново. Она уже начальник отдела в звании подполковника, работает больше 30 лет.
— А вы почему не пошли по этой специальности?
— Меня туда не тянуло. Когда я работала в «АтлантНИРО», я пыталась пойти в море. Но отец мне пригрозил: «Я покажу тебе море! Я сразу тебя заберу оттуда». В общем, море было для меня закрыто, и я работала только на берегу.
— Почему он был против?
— Ну, он хорошо знал морскую жизнь, поэтому и был против. Я хотела именно в промразведку, но и там у научных судов рейсы были длинные. В общем, осталась я береговым матросом. Ходила через площадь Победы в управление рыбной промышленности (оно и сейчас, это немецкое здание из красного кирпича, за остановкой и Сбербанком на улице Черняховского). Там на третьем этаже сидели и принимали телеграммы с наших судов. Каждое утро я туда приходила и забирала телеграммы, разбирала их и разносила по отделам, отмечала на карте, где какое судно. Такая у меня была работа, пока я училась. Иногда мне давали задание съездить в порт — отвезти какую-нибудь бумагу на судно.
После техникума, в 1967 году, я устроилась на опытный завод промысловой техники на Аллее Смелых. Он тоже относился к «АтлантНИРО». У них еще было СЭКБ (Специальное экспериментально-конструкторское бюро) промрыболовства. Завод с ними контактировал, там испытывали все новые изобретения (тралы, лебёдки, морозильные агрегаты и так далее). Помню, как к нам приезжал один головастый инженер из Москвы (по-моему, Ниточкин его фамилия). Но пил он по-черному.
С завода я ушла в 1973 году. Я замуж вышла, у меня родилась дочь. А потом устроилась работать в ЖЭК техником, потому что мы жили в одной хрущевке на всех, квартира нужна была. После двух лет работы я уже получила однокомнатную квартиру. Тогда служебное жилье давали всем техникам, слесарям, лифтерам и даже дворникам. Это было в 1976 году. Многие так жильё получали.
— Мама у вас чем занималась?
— Мама в первые годы после переезда не работала. Где-то в 59-м году она поступила на работу в бензоколонку, которая была напротив нашего дома. Потом, когда она отработала где-то года полтора, эту бензоколонку закрыли. Когда мы уже на Ленинский переехали, она работала в общежитии на Серпуховской вахтёром. Там она уже долго проработала. А так у неё стаж был небольшой, но она успела медсестрой на Камчатке поработать, то есть еще до переезда. Мы маленькие были, поэтому она с нами занималась. Было хозяйство. Утки, куры, гуси. Господи, кого только не было. И свинью держали, вот пока жили на Суворова. Собака у нас жила по кличке Гильда. Огород был. Не один, а три. Поэтому маме было чем заниматься. Грядки за домом у нас были, их канава огибала, то есть тот самый Товарный ручей.
— Ваш отец только в порту работал или его еще куда-то иногда перебрасывали?
— В основном работал только в порту. У него, кстати, коллеги были с интересной судьбой. Например, с папой в таможне контролером работал один мужчина, Заборский его фамилия. Насколько я знаю, он был сыном полка во время войны.
— Вам отец рассказывал какие-то истории о контрабандистах?
— Он такое не рассказывал. И мы с братом как-то не интересовались. Могу только сказать, что таможенники тогда были очень честные и строгие. Отец, конечно, никогда ничего с работы не приносил. Даже платочка какого-то.
— А жена, мама ваша, его за это не ругала?
— Мама? Она такая же была, как он. В последнее время единственное, что он мог принести — это шариковые ручки, которые тогда заменили перьевые. Богато мы никогда не жили. Мама, когда вспоминала о своём детстве (она 1913 года рождения), рассказывала, как через их деревню шёл Колчак. «Ох, мы шоколаду тогда поели», — говорила.
— Она же была из относительно богатой семьи?
— Ну, считалось, да.
— Если бы они были из бедняков, то вряд ли бы им дали шоколад.
— Они считались все-таки зажиточной семьей. Они не были бедняками, да.
— Вы сказали, что у брата как-то сложилось не очень.
— Ну, у брата жизнь сложилась не очень, да. Такой характер у него был, что он постоянно с какими-то компаниями связывался. Когда он с моря приходил, эти «друзья» его тут же окружали, в карманы залезали, все разбирали. Такой вот он был. Он так и не женился, как отец ни бился. Квартиру мы ему купили, а он не стал в этой квартире жить, а только какие-то компании собирал там. Доставалось ему не единожды. Но даже на эту работу, в море, он только благодаря отцу устроился.
Отец нам очень помогал всегда. Мы и выросли благодаря ему. Я ему благодарна очень. Всё время он меня вёл по жизни. Муж у меня умер рано, в 52 года (а мне было 45). Двое детей у меня осталось.
Отец всегда меня поддерживал. Мы как-то взяли с мужем участок на улице Стрелецкой, и отец помогал нам этот участок обрабатывать. Там большой был сад, да и вообще у нас там всё росло: и клубника, и цветная капуста. Но отец заболел, а потом началась Перестройка. По участком стали лазить. Потом и отец умер в 1995 году, и я отдала этот участок знакомым, которые немножко покопались и забросили эту землю.
— Как отец Перестройку воспринял?
— Тяжело, наверное, воспринял. Да и вообще у него была тяжёлая старость. Он нам много помогал, у мамы деменция была — она ничего не помнила. Ему тяжело было с мамой, а мы жили отдельно. У меня двое детей. Мне тоже работать надо было. Когда отец заболел и с мамой такое вот, нам всем было очень тяжело. Хоронила отца таможня, и памятник они поставили, все они сделали.
Текст: Иван Марков, фото из архива героини публикации
Нашли ошибку? Cообщить об ошибке можно, выделив ее и нажав
Ctrl+Enter
© 2003-2026