Российский археолог, просветитель и сотрудник Эрмитажа Александр Бутягин в начале декабря 2025 года был задержан в Польше по запросу Украины из-за археологических раскопок в Крыму. В конце апреля 2026 года Бутягин вернулся в Россию в рамках обмена заключёнными между Польшей и Республикой Беларусь, а в минувшие выходные он стал специальным гостем фестиваля «Цифровая история» в Калининграде. «Новый Калининград» пообщался с Бутягиным о его задержании, быте польской тюрьмы и международном праве, а также выяснил, что археологу подарил по возвращении в Россию министр иностранных дел Сергей Лавров.
— Когда вы ехали в Польшу, вы осознавали, что там вас могут задержать?
— В действительности я не могу сказать, что я уж совсем этого не осознавал. То есть вероятность такая всё-таки была, и я до некоторой степени беспокоился. Но когда я перешёл границу и устроился в отеле, я, конечно, немножечко подрасслабился. Я не знал, что они такие ленивые и пойдут меня арестовывать только на второй день с утра.
— Может, это была спланированная акция...
— Этого я не знаю. Но судя по тюрьме, многих арестовывали прямо в аэропорту. А тут они решили сделать так. Видимо, считая, что я человек приличный и никуда скрываться не буду.
— Как это вообще происходило?
— Ну, просто утром я вышел позавтракать, и ко мне подошли две дамы, которые представились полковником и майором ABW (польск. — Agencja Bezpieczeństwa Wewnętrznego — Агентство внутренней безопасности — прим. «Нового Калининграда»), местной секретной службы. Они сказали, что есть вопросы у Украины по поводу моей деятельности в Крыму. После этого они пошли со мной в номер, обыскали меня, номер, мои вещи и отправили меня к ним сначала, оформили протокол, а потом в прокуратуру, которая санкционировала мой арест. А дальше меня отправили в КПЗ, а на следующий день в суд и в тюрьму.
— Как быстро удалось связаться с нашими дипломатами?
— По закону они должны были связаться быстрее. Я попросил связаться с музеем, с семьёй, с посольством и ещё с организаторами лекций, что было понятно, что я уже лекцию не прочитаю.
— То есть лекцию вы не успели прочитать?
— Нет, в Польше я лекцию не читал. В Чехии, в Амстердаме я прочитал её, а в Польше уже нет. И, собственно, они реально с ними связались. Собственно, первый, кто ко мне пришёл в тюрьму, это был третий секретарь посольства. Меня арестовали в четверг, а это было во вторник. Правда, представитель посольства сказал, что с ним связался «Эрмитаж». Возможно, им и раньше сообщили, что гражданина арестовали, но просто они не придали этому значения, не зная, кто я такой.
— Это было в Варшаве, так?
— Да, это всё было в Варшаве.
— То есть в Варшаве у нас ещё нормально действует посольство?
— Наше посольство действует. На тот момент ещё действовало генконсульство в Гданьске, но его вроде закрыли (генконсульство в Гданьске закрылось в декабре 2025 года — прим. «Нового Калининграда»). А посольство действует, и российские дипломаты могут в пределах Варшавского воеводства передвигаться.
— Если вас арестовали в четверг, как вы сказали, то почему дипломаты вышли на связь только во вторник?
— Ну почему «только»? Это же долгая процедура. Сначала должны прийти сведения, тем более были выходные. Это было, конечно, долго. Особенно когда ты сидишь в тюрьме, так кажется. Но не так долго, как это могло бы быть. Я сидел со словаком, которому представители его посольства сказали, что вообще не придут, потому что им не до него.
— А словака за что задержали?
— Его экстрадировали из Словакии, обвиняя в уходе от налогов в Польше.
— КПЗ, в котором вы сидели, там были только иностранцы?
— Нет, в КПЗ был ещё один поляк. Это, собственно, КПЗ в подвалах ABW.
— Кстати, как эти подвалы выглядят?
— Ну, подвал как подвал. Такие небольшие комнаты, там по два человека сидят. Ну, то есть такой цокольный этаж большого здания. Возможно, переделанный, возможно, и построенный, как тюрьма. Вот ничего такого экстраординарного. В центре большая галерея и камеры.
— Это центр города?
— Это улица Раковецка, самый центр Варшавы.
— Как относились к вам?
— Слушайте, относились ко мне поляки по большому счёту индифферентно. Они явно считали, что это ордер Интерпола от Украины, и они просто должны доставить меня на Украину. То есть со мной не проводили никаких следственных действий, никто на меня не давил, ничего не было.
— То есть даже на допросы не таскали?
— На допросы не таскали ни разу. Только в суд я ездил по экстрадиции. Поскольку у нас была довольно беспроблемная камера, в которой я сидел, охрана тоже относилась спокойно. Они могут прикрикнуть, если что, но со мной ничего плохого не было. Я много чего там наслушался и кое-чего навиделся, но к себе я не могу какого-то особенно отрицательного отношения отметить.
— В КПЗ вы совсем немного времени провели?
— Ночь.
— А потом?
— Утром меня привезли в суд, а оттуда я уже отправился в следственный изолятор Варшавы «Бялоленка».
— И в изоляторе сколько вы провели?
— Пять месяцев.
— Вы тогда осознавали, что вас экстрадируют? Или вы думали, что возможен другой сценарий?
— Я считал, что всё-таки на Украину я не попаду. По целому ряду причин. На эту тему есть разные мнения, но у адвокатов, которых нашли мои друзья (был сбор средств, и это мне очень помогало), была своя стратегия. Если бы, например, Польша приняла решение о моей экстрадиции на Украину на высшем уровне (это решение принимается в несколько последовательных этапов, и в конце решает министр), то они бы перевели это на уровень Страсбурга. Но Страсбург очень неохотно выдаёт на Украину из Европы, потому что считает, что условия в украинских тюрьмах ниже плинтуса и что туда вообще нельзя людей выдавать. Поэтому мои адвокаты рассчитывали на это. Они считали, что будет успех. Но при этом мы все осознавали, что, возможно, есть шанс, что меня обменяют. Но поскольку обмен — это дело секретное всегда, то мне никто не говорил, «мы вас обменяем через месяц-другой». Такого не бывает. Да, такая вероятность всё время всеми осознавалась, но надеяться на неё было глупо, так как это могло случиться завтра, а могло и через год.
— Каково ученому в иностранной тюрьме? Там библиотека какая-то есть хотя бы?
— Да, есть там библиотека.
— На русском языке есть что-нибудь?
— Есть. Там было порядка, может, 150-200 книг на русском языке. Но там очень замороченная система получения книг из библиотеки. Тем более все время тебе дают то, что не надо. К примеру, я изучил справочник по Бирме восьмидесятых годов. Один раз мне принесли книгу на болгарском языке. Ну, видимо, буквы похожие. Еще мне принесли словарь антонимов русского языка. Тоже, в общем, невозможная для чтения книга. Но, в принципе, книги поступали. Например, раз недели в три ты мог получить некоторое количество книг.
— А можно было заказать книги из-за пределов тюрьмы?
— Можно. Но там тоже очень замороченная система. То есть сначала ты должен получить на это разрешение. Потом ты должен каким-то образом передать его адвокату. Потом они принесут тебе книги, и их даже через какое-то время передадут. Но зато потом ты должен их сдать на склад, чтобы получить новые, но в этот момент случился затык, потому что местный квартирмейстер не хотел позволить мне получать новые книги, чтобы они не копились на складе. Он требовал, чтобы было решение насчёт тех книг, которые у меня уже лежат на складе. Но его мог принять только суд. В итоге за 5 месяцев мне с воли пришло только две партии по три книги. То есть эти книги, что-то из библиотеки и ещё две у меня было своих. Просто я попал с двумя книгами туда. Они у меня были в багаже. Конечно, я их прочитал. Одну даже два раза, потому что, пока мне не передавали какие-то книги, мне было скучно.
— А что это были за книги? По археологии?
— Как ни странно, нет. Одна — путеводитель по Рейксмюсеум на английском (пока я был в Голландии, я его купил). А вторая — это переводная книжка английского историка Рансимена про первый крестовый поход. Она у меня была просто с собой, я её читал.
— Сфера ваших научных интересов — античная археология Северного Причерноморья. В Крыму вы когда впервые проводили раскопки?
— Ну, это как считать.
— Вообще.
— Вообще, впервые я участвовал там в раскопках в 1987 году ещё школьником. Потом с 1990-го студентом, а начальником с 1999 года.
— То есть раскопки вы там начали не после того, как Крым стал российским?
— Это вообще никак не связано, потому что раскопки на этом памятнике я вел с 1999 года, ещё с украинских времён.
— Это был всё один и тот же памятник?
— Один и тот же памятник. Это городище Мирмекий, расположенное в восточной части Керчи. Небольшой античный городок, существовавший с VI века до нашей эры, по рубеж III–IV века нашей эры.
— Украинцы вас в чём обвиняли? Они же понимали, что вы не прерывали раскопок?
— Они меня обвиняли в уничтожении объекта культурного наследия, ссылаясь на Гаагскую конвенцию. В том смысле, что когда я был на Украине и копал этот памятник, то я делал благо. А как только, значит, хоп — это я уже уничтожаю объект. Причём их уголовная статья звучит как «разрушение объекта культурного наследия с целью поиска движимого имущества для личного обогащения». Это невозможно применить к профессиональному археологу. Но ведь нужна была серьёзная статья. Если учесть, что сейчас на том же основании они меня обвиняют в военном преступлении, понятно, что законность тут не ночевала.
На Украине есть статья «раскопки без разрешения». Тут формально меня можно привлечь. Я же не получал разрешение от украинской стороны. И это имело бы, по крайней мере, законный вид. Но это неинтересная статья. Она наказывается лишением свободы до года, и она не экстрадиционная. Она некрасивая.
Поэтому, видите, сначала была статья, что я разрушитель культурного наследия, а теперь даже ставки поднялись — я уже военный преступник.
— Удивительно. А почему тогда поляки пошли навстречу?
— Я думаю, что поляки действовали формально. Просто они не вникали. «Наши друзья-украинцы просят, мы поможем им».
— Сейчас-то они у друзей-украинцев даже ордена забирают...
— Я тоже по этому поводу смеюсь. Не успел я, значит, из Польши исчезнуть, как они стали с украинцами ссориться. А когда я был в Польше, было наоборот — Зеленский встречался с Навроцким, и они клялись в вечной дружбе. Политика — такая вещь. Сегодня клянёмся, а завтра ордена срываем. Но всё-таки, понимаете, нелюбовь Польши к Украине — она меньше, чем нелюбовь Польши к России. Я имею в виду официальные круги, конечно. У меня не было ни одного конфликта с поляком в тюрьме. Мы все находили общий язык.
— А вы сидели и с поляками вместе?
— С поляками, с вьетнамцами, со словаком. Ни с кем у меня не было конфликтов.
— На сколько мест была камера?
— Четырёхместная. Я даже с украинцем общался там, и тоже никакого конфликта не было. Есть просто вменяемые люди. Мы же понимаем, что есть политика, есть истеблишмент, а есть люди. Люди разные.
— Какой бы вы совет дали учёным, которые едут сейчас за границу?
— Быть внимательными. Дело в том, что каждый человек, конечно, распоряжается собой, как он хочет. Но когда вы попадаете в такое положение, вы подвергаете большому стрессу ваших родственников, коллег. И я бы, может, и рискнул бы на какую-нибудь подобную поездку, если б я был один такой в мире. Это риск собой. Многие люди рискуют собой в разных ситуациях, это их выбор. Но подвергать снова своих близких и коллег такому стрессу я не хочу.
Я считаю, что я был неосторожен. Всё-таки соваться в Польшу мне точно было не нужно. Да, несмотря на то, что до этого я съездил в Италию, и они меня не собирались выдавать Украине, Кипр тоже не собирался, но ведь нельзя же ходить по минному полю и, наступив, каждый раз говорить: «О, смотрите, всё хорошо». Естественно, в первую очередь нужно быть аккуратным тем, на кого там заведено уголовное дело. Это очень опасно. Если санкции, это менее опасно. Санкциями моими никто не интересовался. Но, видите, политика в Европе меняется. И всё-таки если вы куда-нибудь едете, проконсультируйтесь с кем-нибудь знающим. И он вам скажет, насколько это безопасно. Вот я теперь собираюсь делать так каждый раз, даже когда еду не в Европу.
— То есть гарантии от организаторов не спасут, да?
— Ну, какие гарантии они могут дать? Меня принимают люди, которые организуют лекции, да? Какие гарантии они могут вам дать? Вот вы едете, например, выступить в театре. Всё организовали люди, они готовы вас принять У вас есть виза. А к вам приходят спецслужбы и говорят: «А у нас есть к вам вопрос». Что могут сделать ваши организаторы? Чтобы вам дали государственные гарантии вашего неареста? Да, есть такой вариант. Но для этого должен быть очень высокий уровень подготовки. Одна вещь, которая меня удивила и порадовала, это то, что моей судьбой занялись достаточно высокие структуры России. Президент давал указания, занимались спецслужбы, занимался МИД, и я встречался даже с Лавровым, вот как с вами. Но в действительности я не такой большой человек. Да, я известен достаточно в археологической среде. Я известен среди популяризаторов науки. Но согласимся — это всё-таки не государственный уровень. И поэтому я благодарен всем этим органам, которые за меня вступились, они, конечно, огромное дело сделали.
Но нет гарантий, что за вас или за другого учёного так впрягутся. Вот Михаил Борисович Пиотровский, директор крупнейшего музея, мой директор, очень большое дело сделал. Да, он меня не забыл. Прекрасно, что так получилось. Не факт, что за другого учёного так постараются. Я был первым, это было первое событие. Поэтому надо быть внимательным. Проконсультируйтесь.
— Если вы соцсети читаете, то могли заметить, что некоторые ваши коллеги или просто комментаторы говорили: «Ну, так ему и надо».
— Я, честно говоря, не стал читать соцсети. Понимаю, что такие комментарии есть. Бог им судья.
— А как вы объясняете такую позицию? Они ведь выискивали какие-то ваши комментарии, искали, что вы говорили по поводу войны и так далее.
— Видите, сейчас ситуация кризисная. Она тяжёлая для людей. И люди выражают свои эмоции. Я бы так, наверное, не стал делать даже до всех этих событий. Наверное, так не может говорить тот, кто уже посидел немножечко в любой тюрьме. Только тогда он может со знанием дела говорить, кому он этого хочет пожелать, а кому нет.
Как вы видите, несмотря на такие комментарии, в этом деле сошлось огромное количество сил. Мне помогали разными способами. И самые высокие государственные органы России (значит, наверное, они посмотрели всё, что я делаю, и пришли к выводу, что я для нашей страны не вреден). Представители кое-каких служб мне примерно так и заявили.
При этом мне помогали даже люди, настроенные оппозиционно. Это связано, мне кажется, не с тем, что я оппозиционер или, наоборот, представитель государственных служб. Я просто человек, который имеет некоторые свои мнения. Они могут совпадать где-то с мнением оппозиционеров и госслужб, а где-то не совпадать. Но просто общее чувство тотальнейшей несправедливости этой ситуации, оно распространилось на людей разных политических и социальных воззрений.
Однако всегда найдутся люди, которые пожелают своему ближнему зла. Как я уже сказал, пусть это останется на их совести. Ничего я говорить на эту тему не буду. Ну, сказали и сказали.
— Раскроете, быть может, подробности встречи с Лавровым?
— В принципе, всё, насколько я понимаю, было выложено в сети. Вообще, встреча была достаточно формальная в дипломатическом значении этого слова. У них был договор с директором о том, что если их усилия увенчаются успехом, то они встретятся. На встречу пригласили и меня. Мы встретились. Лавров поздравил меня с освобождением. Я поблагодарил дипломатические службы, потому что представители наших дипломатических служб действительно встречались со мной регулярно и принимали участие в других деталях этой истории. А потом был разговор о судьбах и о том, как пытаться противодействовать таким случаям, если они будут происходить впредь. И ещё министр подарил нам с Михалом Борисовичем Пиотровским по книжке, и это оказались книжки его стихов.
— Стихи Лаврова?
— Так что я теперь обладатель книги стихов министра иностранных дел с личной дарственной надписью.
— Большой тираж у нее?
— Не обозначен. Это, видимо, эксклюзивное издание. Так что такая редкость есть теперь у меня в библиотеке.
Беседовал Иван Марков, фото: Юлия Власова, Виталий Невар / «Новый Калининград»
Нашли ошибку? Cообщить об ошибке можно, выделив ее и нажав
Ctrl+Enter
© 2003-2026